Домой

Содержание раздел Актуальные проблемы права Барков А. В. Социальная услуга как объект рыночных правоотношений Блинков О. Е. Общее и местное наследственное право в дореволюционной России (исторический очерк)




НазваниеСодержание раздел Актуальные проблемы права Барков А. В. Социальная услуга как объект рыночных правоотношений Блинков О. Е. Общее и местное наследственное право в дореволюционной России (исторический очерк)
страница2/13
Дата17.02.2013
Размер2.99 Mb.
ТипИсторический очерк
Общее и местное наследственное право
Ю.Т. Гульбин
Подобные работы:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

^ ОБЩЕЕ И МЕСТНОЕ НАСЛЕДСТВЕННОЕ ПРАВО

В ДОРЕВОЛЮЦИОННОЙ РОССИИ

(ИСТОРИЧЕСКИЙ ОЧЕРК)


История возникновения и развития норм российского наследственного права являлась предметом многих цивилистических исследований как в дореволюционный, так и в советский период развития науки гражданского права1, но многие вопросы до сих пор не нашли ответов. Отсюда следует, что изыскания в этой области должны продолжаться, в том числе, на основе тех артефактах, которые были найдены в последнее время.

Как известно, обычное право предшествует письменному закреплению норм, поэтому можно утверждать, что первыми источниками наследственного права у древних славян, как и у римлян, были обычаи, отсутствие формализации которых, к сожалению, не позволяет по прошествии времени определить их точное содержание.

К первым писанным источникам наследственного права можно отнести договоры Руси с Греками 912 и 945 года. Однако, они не могут служить выразителем русского порядка на­следования, отражая в себе иноземные взгляды. Согласно данным договорам родственники при наследовании призывались к наследству в следующем по­рядке: первоначально брат, за его отсутствием – прямые нисходящие потомки первой степени мужского пола (сыновья), а при бездетности – прямой восходящий предок первой степени мужского пола (отец), далее племянники (дети брата и сестры). Следовательно, Догово­ры с греками придерживались семейно-родственного начала в наследовании, причем к наследованию призывались только наиболее близкие кровные родственники (среди боковых родственников только родственники первой боковой линии, т.е. от братьев и сестер и только до третей степени родства)1.

Исследование наследования обычно начинают с первого кодифицированного памятника древнерусского права – Русской Правды, отражавшей систему права в период складывающегося феодального строя, но следует помнить, что все-таки древнерусское право возникло ранее ее2. Наследственное право в Древней Руси характеризовалось классовым подходом законодателя к регулированию общественных отношений, складывающихся в данной сфере. Установленный Русской Правдой наследственный порядок не представлял ничего экстраординарного и был характерен для многих государств средневековой Европы, в которых являлся итогом закономерной эво­люции человеческого сообщества, стоящего на определенной ступе­ни своего развития. Согласно этому порядку наследодатель не имел права наследовать имущество сторонним лицам. Воля наследодателя в этот период времени была связана узами кровного и семейного род­ства, в соответствие с которыми он вынужден свои права наследо­вать семье и роду3. Несомненно, оказывали свое влияние и источники римского (византийского) права ввиду того, что дела о наследовании по тесной связи их с семьей, подлежали ведению духовенства.

Наследство в Русской Правде именуется «статком» или «задницей», т.е. тем, что оставляет после себя умерший. Наследованию первоначально подлежали только движимые вещи, дом, двор, товар, рабы, скот. Земля же не наследовалась, поскольку не являлась собственностью владеющих ею лиц. Был установлен общий порядок наследования и особенные, применяемы в отношении смердов, бояр и членов дружины. Согласно общему наследственному порядку после отца, не оставившего завещания, наследовали дети, но незамужние дочери ничего не получали, если наследовали братья, которым вменялось в обязанность выдать их замуж и наделить каким-нибудь имуществом-приданным (Аже будеть сестра в дому, то той задниця не имати, но отдадять ю за муж братия, како си могуть). К наследованию не призывались дети от рабынь, равно как и они сами. После матери-вдовы ее имущество наследовали те дети, у которых она жила. Осо­бенность наследственного порядка для смердов заключалась в том, что имущество смерда наследовали только сыновья, а за их отсутствием имущество передавалось князю, которому вменялась выдача приданного дочерям смерда (Аже смерд умреть, то задницю князю; аже будуть дщери у него дома, то даяти часть на не; аже будуть за мужем, то не даяти части им). После бояр и дружинников, если среди их наследников не было сыновей, к правопреемству привлекались и дочери (Аже в боярех либо в дружине, то за князя задниця не идеть; но оже не будеть сынов, а дчери возмуть)1. О возможности наследования боковыми родственниками в Пространной редакции Русской Правды не упоминается. Со временем особый порядок наследования смердов исчез, поскольку исчезла и сама эта группа сельского населения, поэтому в Сокращенной редакции Русской Правды этих норм уже нет. Лишилась права завещать свое имущество и мать-вдова, что связано было с постепенной утратой женщиной самостоятельности в имущественных правоотношениях2.

Кроме Русской Правды к источникам наследственного права того периода следует отнести и Псковскую Судную Грамоту, относящуюся к XV столетию. Согласно ей, к наследованию призывались отец, мать, сын, брат, сестра, другие ближние родственники (ближнее племя), в качестве которых рассматривают племянников. Следовательно, принцип ограничения наследования членами семьи изменяется в сторону расширения круга родст­венников, призываемых к наследованию, что в будущем предопределит раз­витие русского наследственного права3. В Псковской Судной Грамоте было установлено, что сын лишался наследства, если отца и матери не скормит до смерти, а пойдет из дому (п. 54)4. Супруги друг после друга наследовали только пожизненно, в кормление, пока не вступали в следующий брак. Другой памятник древнерусского права – Новгородская Судная грамота – наследственных норм вообще не содержит.

Основными источниками общерусского в XV-XVII веках стали великое кня­жеское (царское) законодательство (жалованные, указные, духовные грамоты и указы), «приговоры» Боярской думы, постановления Земских соборов, отраслевые распоряжения приказов. Закон как источник права в Московском государстве принимал форму уставных грамот князей, вечевых грамот и приговоров, княжеских договоров, причем большинство из них в своем содержании воспроизводили уже существующие правовые обычаи и практику, которые власть санкциони­ровала1. Потребность систематизации и кодификации многочисленных правовых актов, принятых к концу XV века реализовалась в составлении первых общерусских правовых сводов – Судебника 1497 года (великокняжеско­го) и Судебника 1550 года (царского), которые во многом были схожи, поскольку последний лишь развил принципы и идеи первого, дополнил и исправил его. В ст. 60 Судебника 1497 года и ст. 92 Судебника 1550 года содержатся тождественные друг другу нормы: «А который человек умрет без духовной грамоты, а не будет у него сына, ино статок весь и земли взяти дочери; а не будет у него дочери, ино взяти ближнему от его роду»2. Таким образом, Судебники установили следующий порядок наследования: вначале наследует сын, за его отсутствием – дочь, при бездетности – ближайший из рода. Сообразно данному порядку, среди женщин наследовали только дочери, но за отсутствием братьев. О наследовании матери Судебники вообще не упоминают.

Коренные изменения в российском наследственном праве произошли только с принятием в 1649 году Соборного уложения, которое выступило кодифицированным актом, регулирующим в том числе, и гражданские правоотношения. В ст. 2 главы XVII «О вотчинах» был установлен общий порядок наследования: «вотчины родовые и за службы даные отдавати вотчичам детем сыну. А будет умершаго сына не будет, и те вотчины дочерям. А будет судом божиим и дочерей не станет, и те вотчины в род отдавати, кто ближе того роду вотчичем, а им за те вотчины деньги давати по умершаго душе в вечный поминок по уложенью». Таким образом, был установлен следующий наследственный порядок: первоначально сыновья, за их смертью – их дети (внуки), за их отсутствием – дочери, затем боковым родственникам. Впервые боковые линии были распределены на три очереди: сначала призывались родные братья, затем – двоюродные, после них – все остальные. Жены не наследовали родовые и выслуженные вотчины (А до родовых и до выслуженых вотчин им дела нет, опричь купленых вотчин), но им предоставлялась четверть движимого имущества и возвращалось приданное (давати им из животов их четверть, да приданое). Впервые в Уложении в качестве наследников были упомянуты внуки и внучки, которые получили право наследовать за смертью своих родителей вместе с братьями и сестрами своих родителей: «у кого сыновей не останется, и родовыя и выслу­женые вотчины давати и дочерям их по прежним государевым ука­зом. И у которых дочерей будут дети, и те вотчины детем их и внучатом, после дедов своих и бабок их родных и з дядьями и с тетками своими родными, в старинных и в выслуженых вотчинах быти им вотчичам же. А будет у которых дочерей детей не останет­ся, и те вотчины отдавати в род, кто ближе того роду, вотчичем, по прежним государевым указом и уложеньем»1. Наследственное законодательство этого времени нередко называют хаотичным, поскольку в наследственной практике нередко возникали проблемы с определением, кто вправе наследовать2. В таком тяжелом состоянии наследственное право принял Петр Первый.

В эпоху Петра I тенденции, наметившиеся в законотворчестве в области наследственного права, сохраняются, что, однако, не означает, что нормы о наследственном правопреемстве остались неизменными. В это время сохраняют свое действие нормы Соборного Уложения 1649 года с некоторой корректировкой, вносимой различными указами. Например, согласно Указу «О наследовании после умерших всех поместных земель их детьми, внуками и правнуками, верстанными и неверстанными» от 21 марта 1684 года «после умерших поместья за детьми их, за сыновьями, и сыновей за детьми, за сыновьями ж, а умерших за внучаты и за правнучаты родными, за верстанными и за неверстанными и за недо­рослями»3.

Круг наследников недвижимого имущества и по закону, и по завещанию остается тем же: это нисходящие (дети), переживший суп­руг, родители и боковые родственни­ки (род). К наследованию призывались толь­ко дети, рожденные в браке. Ребенок, рожденный вне брака от женщины, впоследствии ставшей женой его отца, рассматривался как незаконный и к наследованию не до­пускался (ст. 280 гл. X Соборного Уложения 1649 года)4. С другой стороны, неограниченно расширяется круг наследников движимого имущества: по за­вещанию его могут получить не толь­ко родные, но и посторонние лица. По прежнему сохраняется и неравенство в наследовании недвижимого имущества мужчин и женщин. К наследованию недвижи­мого имущества призывались только сыновья, поэтому продолжает действовать старое правило – «сестра при брате не на­следница», но вводится новое правило, что при отсутствии сыновей может наследо­вать и дочь, даже замужняя, но с ус­ловием, что ее муж примет фамилию рода ее отца, иначе поместье переходило государству как выморочное. При Петре I наконец-то были разрешены противоречия, которые возникали при наследовании имущества боковыми родственниками (родом). Указы 1691 и 1692 годов установили принцип наследования по праву представления и в этой очереди. Право на наследство получали в рав­ных долях тетки и племянницы (в случае смерти их отцов ранее деда), а также племянники со стороны се­стры, если сестра умерла ранее без­детного брата1. Эпохальным актом петровского реформаторства в области наследственного права принято считать Указ 1714 года «О наследии имений», именуемый также указом о единонаследии и неделимос­ти имений, который установил правило единонаследия имений, то есть возможность наследственного правопреемства только одним человеком, который избирался в завещании самим наследодателем из нисходящих или при их отсутствии из рода, а при отсутствии завещания, то есть при наследовании по закону, – определялся исходя из возраста (старший сын, старший племянник2). Однако заслуга Петра I в установлении данного порядка наследования не велика, поскольку он лишь закрепил то, что вырабатывалось в течении нескольких поколений. Как отмечается некоторыми авторами, уже при пер­вых Романовых сложился порядок, при котором поместье отца передава­лось младшему сыну, поэтому старшие сыно­вья получали за службу поместья «в отвод» из фонда поместных земель, а младший служил с отцом с одного поместья с тем, чтобы получить его после отца3.

Дробление поместий, по мнению Петра I, вело дворянские роды к по­степенному превращению в одно­дворцев, т.е., по сути, к разорению, поэтому целью указа явилось стремление предотвратить такой исход. Но такой порядок просуществовал недолго, поскольку вызвал недовольство среди дворян. В 1731 году неде­лимость имений была отменена, поэтому недвижимость стала переходить ко всем сыновьям в равных долях, долю умершего наследовалась по праву представления уже его детьми4. Но в любом случае право наследования по праву представления обозначилось и получило законодательное закрепление только при Петре Первом.

Наследственное право второй половины XVIII века приобретает новые черты, что связано, в первую очередь, с усилением положения дворянства. Родовое имущество продолжает оставаться самой значимой частью имущества, поэтому указы, в том числе именные, сосредотачивают свое внимание на разрешении споров и установлении единого порядка наследования в этой области. Социальные, экономические и политические преобразования, которым было подвергнуто российское государство и общество во времена Екатерины II, не затронули установленный прежними правителями принцип сохранения родовой собст­венности в роду, на основе которого продолжается наследование по закону. В основании данного принципа в первую очередь наряду с супругами наследовали потомки по прямой нисходящей линии. Несмотря на то, что нравы екатерининских времен были уже не столь благочестивыми, как при разработке Уложения 1649 года, и наличие незаконнорожденных детей стало распространенным явлением (в том числе и у российских правителей), законность происхождения продолжала оставаться необходимым условием для призвания к наследованию. Незаконнорожденные дети не могли наследовать своему отцу (как, впрочем, и матери), если на то не было специального распоряжения в именном указе государя.

Указом от 15 марта 1770 года «О порядке наследства в имениях по линиям восходящей, нисходящей и боковой» было установлено, что «после отца сыновья с потомством суть наследники, а сестры при братьях не вотчинницы; когда же нет сыновей, то дочери и дети их по вышеписанному же уложенному порядку суть наследники»1. Следует заметить, что подобные указы, которые касались наследования в конкретных родовитых фамилиях, внесли некоторую сумятицу в общий наследственный правопорядок. Подобное положение сложилось и в регулировании других общественных отношений. Так объективно сложилась необходимость кодификации российского законодательства, процесс которой растянулся практически на столетие – от Екатерины Великой до Николая Первого. Однако кодификация закончилась только составлением Свода законов Российской империи (Свод гражданских законов), который был введен в действие с 1 января 1836 года.

В соответствии со Сводом гражданских законов наследование по закону сохранило свое основание на семейном или родственном союзе. Ближайшими наследниками после отца или матери были названы за­конные дети мужского пола (ст. 1127 ч. 1 т. X), которые за отсутствием сестер получали наследство в равных долях. Вследствие смерти кого-либо из сыновей, его нисходящие (внуки наследодателя) получали право занять место при наследовании, которое принадлежало бы к восходящему в прямой линии родственнику, если бы он мог наследовать в момент открытия наследства (ст. 1123 ч. 1 т. X). Если сыновей и нисходящих от них не было, то к наследованию призывались дочери, которые делили наследство на равные части (ст. 1132 ч. 1 т. X). Если после наследодателя оставались и сыновья, и дочери, то наследство делилось по принципу, чтобы каждая дочь получила 1/14 из недвижимого и 1/8 из движимого имущества, а оставшееся за этим вычетом имущество делилось на равные доли между сыновьями (ст. 1130 ч. 1 т. X). Если доли сыновей при таком разделе оказывались меньше долей дочерей (это было возможно, если дочерей было больше, чем сыновей), то после выдела супружеской доли наследство между всеми детьми делилось поровну (ст. 1131 ч. 1 т. X). Вышесказанное касалось наследования родового имущества, благоприобретенное делилось всегда поровну (ст. 156 ч. 1 т. X).

В своде был сохранен принцип, что дети, принад­лежащие одному из супругов (сводные), наследовали только в имуществе своих родителей; на наследство же после отчима или мачехи никакого права не приобретали (ст. 1129 ч. 1 т. X). Усыновленные дети приобретали наследственные права только в благопри­обретенном имуществе усыновителя, а к наследованию после родственников по­следнего, например детей, позднее родившихся, они не призывались (ст. 156, 156 ч. 1 т. X). Дети внебрачные наследниками не являлись, но по закону 23 июня 1902 года получили неко­торые права наследования.

За неимением наследников в нисходящей линии, наследство переходило в боковые (ст. 1134 ч. 1 т. X), причем ближайшая боковая линия исклю­чает дальнейшую (т. X, ч. 1, ст. 1136). Близость линии определялась близостью общего родоначальника, дающего начало линиям, в которых находится наслед­ник и родственники его, предполагаемые наследники. Первую боковую ли­нию составили брат и сестра с их потомством, племянниками, их детьми и т.д., вторую линию – дяди, тети и их потомство, двоюродные братья и сестры, их дети, третью линию – братья и сестры бабушек и дедушек и их потомки и т.д. При наличности первой бо­ковой линии, вторая и дальнейшие от наследования устраняются, а при их отсутствии призываются, причем, если равных между собой линий будет несколько, то наследство делилось между ними так же, как и в линиях нисхо­дящих, то есть равные степени делят имущество поголовно, а ближайшая степень исключает дальнейшую (ст. 1136 ч. 1 т. X).

В боковых линиях при наличии наследников мужского пола женщины вообще устранялись от наследования, причем за отсутствием, например, братьев наследодателя по праву представления могли призываться его потомки, в том числе женщины, которые все равно устраняли своих теток от наследования (ст. 1135 ч. 1 т. X), или, как это выражается в поговорке, сестра при брате не наследница. Сестры вступают в наследствен­ные права только за отсутствием в той же боковой линии лиц мужского пола равной с ними степени. Таким образом, право представления в боковых линиях имело такое же применение, как и в прямых нисходящих линиях (т. X, ч. 1, ст. 1136), но если после умершего восходящего наследника, который если был бы жив, наследовал после наследодателя, оставались дети и мужского, и женского пола, то женщины от наследования по праву представления устранялись.

Законом 3 июня 1912 года права лиц мужского и женского пола при наследовании движимого и недвижимого имущества за исключением земельного (внегородского) имущества были уравнены. В родовом и благоприобретенном земельном имуществе доля лиц женского пола стала равняться 1/7 доле наследства. Однако, лица женского пола, т.е. дочери и их нисходящие, получили равную долю в земельном имуществе при отсутствии сыновей и их нисходящих (п. 3 ст. 1128), или и при налич­ности их, но в том случае, когда при большом количестве дочерей, сы­новние части оказались бы меньше дочерних (п. 2 ст. 1128)1. Такой обще имперский наследственный правопорядок просуществовал до 1918 года.

Кодификация гражданского права в России предполагала создание единого закона, который распространял бы свое действие на всю территорию Российской Империи. Однако в некоторых случаях при присоединении новых земель империя была вынуждена сохранить самобытность местного национального права, предпринимая попытки его упорядочения путем применения различных форм систематизации права.

На территории Остзейского края (современной Прибалтики) до XIX века практически в каждом городе или местности действовало свое собственное законодательство, признанное и подтвержденное русским правительством с присоединением их к России. Подобное разнообразие на столь малой территории порождало затруднения в правоприменительной деятельности, поэтому потребность унификации законодательства данных земель не оспаривалась даже местным населением и правительствами. Работа по кодификации местного гражданского (наследственного) права в Остзейских губерниях длилась более ста лет: с 1728 года, когда была создана первая комиссия по составлению общих для этого края сводов (итог которой, проект местных законов под названием нового Лифляндского рыцарского и земско­го права в пяти книгах, так и не был принят Правительствующим Сенатом) до 1864 года, когда состоялся Высочайший указ Правительствующему Сенату об опубликовании третьей части Свода Остзейских законов, вступившей в действие с 1 июля 1865 года1.

Третья часть Свода местных законов остзейских губерний содержала законы гражданские и по своей архитектонике отчасти воспроизводила систему первой части тома X Свода законов Российской Империи. Она разделялась на четыре книги, книги на разделы, разделы на гла­вы, некоторые главы на отделения; постановления были изложены в виде отдельных статей, которым предшествовало введение, состоящее из трех разделов о различии гражданских узаконений в Остзейском крае по территори­ям, о применении и толковании постановлений, нахо­дящихся в Своде гражданских узаконений губерний остзейских и о применении законов иных территорий2.

В третьей книге третьей части Свода местных законов остзейских губерний содержались правила о наследовании, разделенные на девять разделов. Анализ правил о наследовании приводит к мысли, что они в большей степени воспроизводили римские ис­точники, и только, отчасти, местные узако­нения и сложившиеся к этому времени обычаи1.

В отличие от закрепленной в Своде законов Российской Империи идеи универсальности наследственного правопреемства, в ст. 1692 Свода местных законов остзейских губерний было установлено римское правило, что наследство как таковое считается юридическим лицом и вследствие того ему не только пре­доставляется приобретать права, но и вступать в обязательства.

Особенностью Свода местных законов остзейских губерний также стало включение в число оснований наследования договора, право наследования по которому имело преимущество перед правом наследования по за­вещанию, а вместе с последним – перед правом на­следования по закону (ст. 1701)2. В Лифляндии и Эстляндии все три вида на­следования могли существовать совместно на таком основании, что­бы одна определенная доля всего состава наследства причиталась наследнику по завещанию, другая – наследнику по договору и, на­конец, третья – наследнику по закону. В Курлян­дии наследование возможно было только по одному из указанных оснований.

Несмотря на то, что наследственный договор при наследовании имел преимущество перед завещанием и законом, по расположению глав первоначально Свод местных законов остзейских губерний устанавливал «законный» наследственный правопорядок: в разделе втором определялись правила наследования супругов, кровных родственни­ков умершего, некоторых общественных заведений и сословий, а также казны.

Правила о наследовании супругов (ст. 1709-1869) существенно отличались от общеимперских, поскольку были основаны исключительно на местных узако­нениях и обычном праве. Они различались как в отношении к от­дельным местностям, так и по отношению к сословиям, к которым принадлежали супруги, и по тому обстоятельству, оставались ли супруги, один после смерти другого, с детьми или нет, от чего зависел размер наследственных долей3.

Среди родственников наследниками по закону признавались только те, которые с наследодателем были связаны кровным или гражданским родством, т.е. свойство этого права не давало. Кровное или гражданское родство должно было иметь законные основания, поэтому, например, незаконные дети устранялись от наследования по закону после отца, однако после матери и ее кровных родственни­ков наследовали на одинаковых правах с законными детьми, что было характерно для Империи в целом.

Усынов­ленные, относительно наследования в благоприобретенном имущест­ве усыновителей, пользовались одинаковыми правами с законными детьми, относительно же наследственного, а в Курляндии – родового, а также после кровных родственников усыновителей они наследовали только в том случае, когда на это было прямо указано в наследственном договоре, т.е. наследственное (родовое) имущество наследовалось усыновленными только по договору. Усыновление не лишало усыновленного прав на наследование после кровных его родственников, если не после­довало прямого отречения от этих прав во время или после усынов­ления.

Относительно последовательности в порядке наследования различались четыре разряда законных наследников (ст. 1880). В первую очередь наследовали, без различия близости степеней, все те нисходящие родственники наследодателя, между которыми, с одной стороны, и наследодателем, с другой стороны, не имелось других нисходящих родственников, которые обладали бы правом наследования. Во вторую очередь наследовали ближайшие по степени восходящие родственники наследодателя, а также полнородные братья и сестры наследодателя и дети умерших прежде него полнородных братьев и сестер. При отсутствии указанных лиц к наследованию призывались наследники третьей очереди, которыми считались неполнородные братья и сестры наследодателя и дети умерших прежде него неполнородных братьев и сестер. В четвертую очередь наследовали остальные ближайшие по степени боковые родственники без различия между полным и неполным родством. В этой же главе устанавливались особые правила о наследовании после дворян лиц мужского и жен­ского пола, нормы, определяющие влияние выдела на порядок наследования, по кото­рым полное отделение, т.е. выдел с намерением отделить детям всю следующую им наследственную долю, влечет за собой устранение от всякого участия в наследстве после родителей при существова­нии неотделенных детей. Правила о выморочных имуществах были сходны с пра­вилами общеимперского Свода законов1.

В третьем разделе, содержащем в себе четырнадцать глав, устанавливались правила о наследовании по завещанию, которые отчасти были основаны на римских источниках, отчасти – на местных обычаях. Завещанием признавалось всякое одностороннее распоряжение на случай смерти обо всем своем имуществе или о его части. Для составления завещания необходимо было иметь здравый ум и твердую память, право распоряжаться своим имуществом и способность ясно выра­жать свою волю (ст. 1984). Лишены права составления завеща­ния были расточители, несовершеннолетние (лица до 21 года, а в Курляндии, кроме Либавы, до 20 лет), жены без участия советника, если завещание делалось в пользу мужа, и без согласия и совета мужа, когда завещание делалось в пользу других лиц, за ис­ключением Курляндии и Ревеля (ст. 1988, 1989, 1991, 1992). Свобода завещания ограничивалась также по объекту (наслед­ственные и родовые имения, порядок наследования которых определялся правилами о наследовании по закону и договору) и субъекту (правила об обязательных наследниках, которых завещатель должен был или наделить известной долей наследства, или отстранить от наслед­ства с соблюдением установленных на то правил).

Завещания могли быть публич­ными или домашними, причем для разных местностей Остзейского края были установлены собственные правила их составления. Так, например, в Лифляндии и Курляндии, при отсутствии способных к свидетель­ству при домашнем завещании лиц мужского пола, могли быть приняты свидетельства женщин незазорного поведения, а в Эстляндии лица женского пола к свидетельству вообще не допуска­лись. При завещаниях лиц дворянского зва­ния все три свидетеля должны быть того же звания, если таковых не имелось, то принимались свидетельства семи лиц мужского пола. В отличие от общего имперского законодатель­ства в остзейских губерниях допускались устные завещания, когда лицо могло изъявить свою последнюю волю громко и явственно в присутствии двух, а в Пильтене – трех свидетелей, на понятном для них языке (ст. 2087). Такое завещание нуждалось в подтверждении свидетелей, присутствовавших при его изъявлении, которые показание свое о содержании должны были давать под присягой. В Лифляндии завещание в домашнем порядке возможно было составить только в чрезвычайных обстоятельств, т.е. в случае какой-либо опасности и бедствий.

Завещанием можно было определить наследников, установить подназначение (субституцию), отказы (легаты), фидеикомиссы и иным образом распорядиться имуществом, что свидетельствует о заимствовании многих правил римского права, на источники которого в Своде есть прямые ссылки (ст. 2358-2408). Исключением стали только правила о взаимных завещаниях, наличие которых в римском праве представляется спорным, поэтому они своим происхождением скорее имели местное обычное пра­во, причем все они вполне соответствовали выработавшейся к данному времени по этому предмету доктрине. Например, было закреплено правило, что взаимное заве­щание признается корреспективным, если в нем постановлено, к кому имущество должно поступить по смерти пережившего всех других соучастников; в Лифляндии же и в Эстляндии в случае сомнения корреспективным считалось также и завещание, составленное суп­ругами1.

Четвертый раздел третьей книги третьей части Свода местных законов остзейских губерний содержал правила о наследовании по договору, которым признавалась сделка, когда один контрагент другому или не­сколько контрагентов друг другу предоставляли право на будущее после себя наследство. Как отмечают некоторые исследователи, договорной элемент сыграл большую роль преимущественно в германском праве для развития завеща­тельной свободы, вызвав к жизни в конечном итоге появление наследственного договора (Erbvertrag) как особой формы распоряжения на случай смерти1. Наследственный договор изначально имел германское происхождение, а наличие его в наследственно-правовых системах Австрии, Швейцарии, Венгрии и Латвии объясняется рецепцией германского права. От собственно наследственного договора следует отличать родонаследственный союз (Erbverbrüderung, Gesammthandstiftung), которым назывался такой договор, посредством которого несколько родов или несколько ли­ний одного и того же рода утверждали друг за другом на случай прекращения одного из тех родов или одной из тех линий право на­следования в своих имениях, поэтому члены фамилий, за которыми было утверждено такое право, назывались в этом отношении родонаследственными участниками (Gesammthandgenossen). Подобную правовую природу имел и договор приравнения разнобрачных детей (Einkindschaft), предмет которого состоял в том, что при заключении нового брака дети одного или обоих супругов от прежнего (Vorkinder) приравни­вались, в отношении к правам наследования, с имеющимися родить­ся от нового брака.

Иные правила остзейского наследственного права были основаны на римском праве, за исключением некоторых норм о разделе, сообразно с дей­ствующими в разных местностях края особыми о наследственных имуществах постановлениями. Германское происхождение также имели нормы об отречении от наследования до призвания к нему (Erbverzicht) и некоторые другие правила, связанные с взаимными завещаниями и наследственным договором.

Для истории права данный факт удивителен, поскольку римское право, не имевшее в течение нескольких столетий существенного влияния на развитие права в остзейских землях, в разделе Свода местных законов остзейских губерний о наследовании было воспроизведено буквально до мелочей, а нацио­нальное местное право сохранилось только по отношению к наследо­ванию таких имуществ, которые не подходили под разряд обыкно­венных, либо касалось исключительно дворянства. Причина этого заключается в том, что самобытность норм о наследовании в остзейских губерниях была настолько велика, что произвести необходимую унификацию, в принципе, было невозможно, поэтому использование выверенных временем римско-правовых конструкций стало единственно возможным путем кодификации остзейского наследственное права.

Действие местного права и установление особых правил было применено и в отношении Полтавской и Черниговской губерний1, где длительное время действовал Литовский статут2, нормы из которого были помещены в Свод с указанием, что они действуют только для названных губерний3. Зачастую эти нормы имели характер случайных правил, но для нас представляют интерес, чтобы представить общую картину состояния местного наследственного права России перед последующей за гражданской войной (1918-1920) советской унификацией гражданского, в том числе, наследственного права созданных советских республик.

Порядок наследования по закону в названных губерниях основывался на делении имущества на отцовское, которое переходило к нисходящим мужского пола, а лицам женского пола назначалось приданое, и толь­ко в силу отсутствия нисходящих мужского пола вступали в наследство лица женского пола, и мате­ринское, которое делилось по наследству между нисходящими мужс­кого и женского пола поровну (ст. 1133). После бездетного материнское имение делилось поровну между родными его братьями и сестрами, а случае их отсутствия или их потомства от них, оно шло дальше в род матери, т.е. к дядям и тетям и прочим боковым родственникам матери, причем опять-таки делилось поровну (ст. 1139), что отходило от общего правила (ст. 1135), по которому в боковых линиях сест­ры при братьях не наследовали. Затруднения возникали только в случае наследования по праву представления, поскольку возникал вопрос, распространяется ли данное исключение на лиц, наследующих по праву представления, поскольку прямого исключения для них не устанавливалось, поэтому, в принципе, следовало руководствоваться общей нормой. По делу о наследстве князя Прозоровского, умершего бездетным, Сенат рассудил, что потомство его сестер – Фроловой-Багреевой и Канцевичевой, наследующее по праву представления, призывается к наследству материнского имения князя Прозоровского независимо от пола, но исключение касается только племянников и племянниц, но не распространяется на двоюродную линию1.

Особый порядок в данных губерниях устанавливался для наследования в восходящей линии, по которому доставше­еся по выделу имущество после умершего бездетно или при детях, но умерших затем несовершеннолетними, и не распорядившегося в завещании, – возвращалось к тому из родителей, из имущества ко­торого был произведен выдел, а в благоприобретенном имуществе роди­тели наследовали только в том случае, когда у умершего не было ни родных, ни единокровных или единоутробных братьев и сестер или их нисходящих (ст. 1143), таким образом, родителям по законам губерний Чернигов­ской и Полтавской принадлежало право наследования, между тем как по общим законам такого права они не имели в благоприобретен­ном имуществе наследодателя.

Особое и весьма подробное регулирование в губерниях Черниговской и Полтавской получило наследование супругов друг после друга. Во-первых, они не имели права наследования один после другого в отдельном имуществе каждого из них, но из имущества, приобретенного их общими трудами (в т.ч. вместе купленного или принятого обоими по дарственным актам), муж после жены, и наоборот, получали третью часть при детях, и все имущество, когда детей не было. Во-вторых, приданое жены поступало к ее наследникам. Из имуще­ства же мужа, ког­да ее приданое не было обеспечено на имении мужа или когда его вообще не было (в обоих случаях она счи­талась как бы не принесшей приданого) жена получала во владение часть, равную с общими от них детьми мужского пола, если же детей не было, то третью часть всего мужниного имения. Если она вступала во второй брак, то имела только право пожизненного владения четвертой частью мужниного имения, причем наследникам предоставлялось право выкупить ее пожизненное владение за половину его стоимости по судебной оценке. Если же для данной вдовы брак с покойным мужем был вторым, то она получала в пожизненное владение равную часть с общими детьми, если же ребенок был один (независимо, сын это или дочь), то она получала в пожизненное владение только третью часть имения. Если вдова выходила замуж за вдовца, то после смерти последнего, опять-таки если при жизни он не укрепил законным актом ничего из движимого или недвижимого имущества или не предоставил в пожизненное владение, она получала в пожизненное владение до вступления в новый брак равную часть с общими детьми, а если их не было, то равную часть с детьми мужа от первого брака (пасынками или падчерицами)2. В-третьих, устанавливался, так называемый, «тра­урный» срок – период времени, в течение которого вдова должна была нести траур по покойному мужу и не выходить замуж. Бесспорно, что подобное поведение вдовы относится к сфере ее нравственности (морали), но при наследовании получало совершенно практическое значение: вдова дворянка, вышедшая замуж до ис­течения шести месяцев со времени кончины мужа, лишалась назна­ченного ей по веновой записи имения, а если имения не было, то по жалобе детей или родственников первого мужа должна им была запла­тить двенадцать рублей серебром (ст. 1157).

Здесь же следует отметить, что приданое жены считалось ее собственным имуществом, но состояло в общем владении и пользовании супругов, и во время брака жена не могла без согласия мужа делать никаких распоряжений, которые ограничивали бы или нарушали права мужа на общее с женой пользование приданым (ст. 111 Свода). Также огра­ничениям подлежало и имущество мужа, которым обеспе­чивалось приданое жены, поэтому такое имущество не могло быть ни отчуждае­мо, ни обременяемо долгами без согласия жены. Назначение при­даного зависело от отца, а в случае его смерти, если в завещании оно не было назначено, дочери получали при живых братьях приданое из четвертой части всего оставшегося пос­ле отца имения. После смерти получивших приданое сестер освобо­дившаяся часть поступала к невыданным в замужество, если у умер­шей не было детей, или их во время ее смерти не было в живых. Приданое девиц обеспечивалось со стороны мужей посредством ве­новых записей или же иными способами, по усмотрению отца.

Для наследования в этих губерниях особое значение приобретало правило, что родители имели право отречься от детей в известных, точно оп­ределенных в законе случаях, например, когда вторые в порыве гнева дер­знут толкнуть родителей, или будут свидетельствовать против них в делах уголовных по злобе, или когда дочь предастся распутной жизни и в прочих случаях (ст. 176).

Особый правовой режим в Полтавской и Черниговской губерниях был установлен для имений. В отличие от общего правила родовыми считались только такие имения, которые дошли по пра­ву законного наследования, а полученные всеми другими способа­ми (например, по завещанию) признавались благоприобретенными, поэтому имение, до­шедшее от отца к сыну по завещанию, если даже у отца было родо­вым, у сына становилось благоприобретенным (ст. 400). Также для этих губерний не ограничивался какой-либо частью выдел, соот­ветствующей наследственной доле, поэтому определение его размера находилось в исключительной свободе родителей и других восходящих родственников, причем полученное в виде дара имущество не служило препятствием к участию в наслед­стве, хотя бы его стоимость и превышала части, причитающиеся другим наслед­никам (ст. 999). Последнее, надо полагать было обусловлено предоставлением практически неограниченной свободы дарения имуществ как в их совокупнос­ти, так и по частям, независимо от того, являются они родовыми или благоприобретенными, производится ли даре­ние ближайшим наследникам или иным лицам (ст. 970). Следует, однако, заметить, что выдел всегда предполагался полным осуществлением наследственного права, поэтому если стоимость выдела была меньше наследственной доли, то выделенный считался совсем отделенным в наличном имении отца или восходящего родственника, поэтому устранялся от участия в разделе наследства. Выделенный наследник мог наследовать только в порядке наследования по праву представления.

В ряду правил о порядке приобретения и укрепления прав вообще (Т. X. Ч. I. Кн. П. Разд. III) заслуживает внимания постановление, допуска­ющее в Черниговской и Полтавской губерниях уступку открывше­гося уже наследства или передачу прав на отыскивание его посредст­вом так называемых улиточных записей (ст. 709)1. Следует отметить, что по улиточной записи можно было передать наследственные права только во всей их совокупности, поэтому даже если улиточная запись указывала на передачу прав на принятие конкретного имущества, считалось, что произошла уступка всех прав, в то числе, непоименованных в записи.

В сфере завещательного права для данных губерний ограничивался круг возможных свидетелей – ими не могли быть лица женского пола (ст. 1055), но первоначально в отличие от общеимперского порядка было разрешено принимать сознание крепостного завещания на дому в слу­чае болезни завещателя при всех членах суда или, по крайней мере, при одном, если еще присутствовало два свидетеля (ст. 1045). В связи с введением Нотариального положения эта льгота была отменена2.

В числе правил о принятии на­следства и отречении от него упоминается о праве наследников пе­редать или уступить право на открывшееся наследство другому лицу (ст. 1256). После принятия наследства, если наследники не потребовали раздела, каждый из них приобретал право отчуждать свою нераздельную часть постороннему лицу без разрешения или соблюдения преимущественного права покупки сонаследников в отличие от общего правила, обязывающего при продаже или ином отчуждении первоначально предложить выкупить ее сонаследникам (ст. 556, 1313, 1314). Не допускался в Черниговской и Полтавской губерниях выкуп наследства (ст. 1354).

На территории современной Молдавии в течение длительного времени не могло сложиться единой системы права, поскольку различные политические перемены в Средние века, которые испытывало население Бессарабии, несколько раз из­менявшееся в своем племенном составе (готы, гунны, гепиды, ава­ры, славяне, венгры), препятствовали не только развитию писаного законодательства, но даже и обычаев1. Только в начале XV столетия молдавский господарь Александр (1401-1432) приказал сделать на родном языке извлечение из Василикона, которое приобрело силу закона и действовало вплоть до конца XVIII века.

В XVII веке уже господарь Василий Лупул Албанос (1634-1654) соединил действующие законы и обычаи в одну книгу, которая стала руководством для судей. Считается, что именно ее следует рассматривать в качестве первого древ­нейшего сборника молдавских законов. К XVIII столетию из местных источников права относятся еще грамоты господаря Александра Маврокордато, изданные 20 декабря 1785 г.

В 1812 году, когда по Бухарестскому миру Бессарабия была присое­динена к России, на ее территории основным источником права стал Прохирон Константина Арменопула (Книга Арменопула), переведенный на молдавский язык с греческо­го Фомой Коррасом по приказанию господаря Александра Константиновича Мурузы2.

В 1814 г. с педагогической целью для учащихся было сделано краткое собрание законов, извлечен­ное из царских книг Андроником Доничем (Книга Донича), которое использовалось и в практике, поскольку было более кратким и систематизированным, чем Книга Арменопула.

К указанному периоду времени наряду с книгой Донича был подготовлено Гражданское уложение княжества Молдавского господаря молдавского Скарлота Каллимаха, первая часть которого была отпечатана в Яссах в 1816 г. В Бессарабии Гражданское уложение не получило силы закона, поэтому источниками права остались шестикнижие Константина Арменопула (Книга Арменопула), краткое со­брание законов Андроника Донича (Книга Донича) и соборная грамота молдавско­го господаря Александра Маврокордато. Общие законы Российской Импе­рии действовали в тех случаях, когда местные законы оказывались недостаточ­ными, т.е. в качестве вспомогательного источника права.

Имперское правительство всегда обращало внимание на неудовлетворительное состояние действовавших в Бессарабии местных источников права, о которых порой не знали даже сами молдавские чиновники3.

Первый полномочный наместник Бессарабской области 13 января 1817 г. создал при временном бессарабском ко­митете особую комиссию для приведения в систематический поря­док всех действующих в княжествах Молдавии и Валлахии законов. Данная комиссия обратилась в 1818 г. к главному начальнику края с просьбой о составлении посредством подведомственных ему чиновников Свода бессарабских законов по приложенной к отношению комиссии форме, заключавшей в себе систематическое оглавление предметов гражданского права, кото­рое делилось, по плану комиссии, на три части: 1) право лиц; 2) об имуществах и 3) об обязательствах. Вследствие этого была создана особая комиссия для составления Гражданского уложения из местных источников права (законов и обычаев), которая просуществовала до открытия при Втором отделении Собственной Его Императорского Величества канцеля­рии в 1830 г. особых комитетов для составления сводов провинци­альных законов, когда последовало Высочайшее повеление о пре­кращении действия местных комитетов и о доставлении сделанных работ во Второе отделение.

В скором времени Первая часть Свода местных законов была окончена и представлена наместником на Высочайшее усмотрение, но проект с заме­чаниями, как результатом его рассмотрения, был возвращен в комиссию для исправления и окончания. Проекту так и не суждено было стать действующим законом1.

В Бессарабии про­должали действовать прежние источники права, пользоваться кото­рыми было весьма затруднительно, особенно вследствие того, что язык важнейших из них, именно шестикнижия Арменопула, не все­гда соответствовавший подлинному греческому тексту, затруднял по­нимание смысла законов, а с другой стороны, некоторые из источ­ников, печатанные за границей, по дороговизне были недоступны не только для частных лиц, но и для общественных установлений.

Книга Арменопула (или в русском переводе «Ручная книга законов, или так называемое шестикнижие, собранное отовсюду и сокращенное достопочтенным Номофилактом и судьей в Фессалонике Константином Арменопулом») состояла из двух час­тей и шести книг, разделенных на 80 титу­лов, которые содержат преимущественно светское законодательство. Пятая книга, озаглавленная «О завеща­ниях и опекунах», имеет двенадцать титулов: первый – о завещаниях самовластных, второй – о подвластных, третий – о завещании отпущенников, четвертый – о завещании епископов и монахов, пятый – об уничтожении завещания, шес­той – о жалобе на неправильность завещания, седьмой – о кодицилах, восьмой – о наследниках, девятый – о фалкидии (falcidia), десятый – об отказах по завещанию или о легате, одиннадцатый – об опекунах, двенадцатый – о том, когда заимодавцы могут звать к суду наследников умершего (т.е. об ответственности наследников по долгам наследодателя). Вся пятая книга, кроме третьего ти­тула, имела значение действующего закона вплоть до известных событий.

Также источником местного наследственного права можно было назвать Краткое собрание законов Донича, основанное на Василиконе, новеллах разных византийских императоров, сочинениях Арменопула и проконсула Михаила Атталиата, молдавских постановлениях (соборная грамота 1785 г.) и, наконец, местных обычаях и су­дебных решениях1. Книга Донича разделена на титулы, в том числе: тридцать пятый – о завещании, тридцать шестой – о наследстве по завещанию, тридцать седьмой – о наследстве без завещания (т.е. по закону), тридцать восьмой – о легате или отказе по заве­щанию и др.

Бессарабское наследственное право во многом воспроизводило правила, сформулированные еще римскими юристами, схожие и с общеимперским наследственным правом. Провозглашаемая самобытность норм и обычаев при близком рассмотрении оказывалась результатом ложного толкования2


^ Ю.Т. Гульбин

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

Поиск по сайту:



База данных защищена авторским правом ©dogend.ru 2019
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Уроки, справочники, рефераты