Домой

Предлагаемый вашему вниманию текст содержит в себе ряд косвенных свидетельств о собственном происхождении




НазваниеПредлагаемый вашему вниманию текст содержит в себе ряд косвенных свидетельств о собственном происхождении
страница6/6
Дата15.02.2013
Размер1.19 Mb.
ТипДокументы
Боги гимнастики этой чужды. Чуждайся и ты.
Подобные работы:
1   2   3   4   5   6
Гонка за призрачным счастьем, призрачных бед избежанье —

^ Боги гимнастики этой чужды. Чуждайся и ты.

Всё-таки, фиванец — поэт. Сам Пёс так не написал бы, он не был ни поэтом, ни хорошим рассказчиком длинных историй; он был мастером острого нерифмованного словца. Я вдруг вспоминаю, как он назвал Александра Алетандром — вот ведь придумал! Здесь тоже есть поэзия, но не поэзия строк в строфе, а поэзия букв внутри слова. И, на мгновение поняв, что я есть также и покойный Диоген, я лихо меняю в его словце букву «эпсилон» на букву «эта». Получается, что я скиталец между людьми, сущность, переходящая из личности в личность23! И, понимая это, я вдруг осознаю, что вижу всё в чёрно-белых цветах и почти вкруговую — и столб с водружённой на него каменной собакой, и двух стоящих у него представителей рода человеческого, и своего рогатого сородича, проделавшего бок о бок со мной долгий путь, и даже собственный хвост, который независимо от моей воли отгоняет слепней от задней части моего очередного тела. Да и вообще, куда важнее слышать, вкушать и нюхать.

Я — скиталец, никогда не покидавший ни одного из приютивших меня домов, я обладаю единственным свойством — быть, быть всегда, быть везде, не знаю, называется ли это свойством, поскольку ни один носитель противоположного свойства попросту не существует, а любое из тел есть не всегда, не везде, а здесь и сейчас, и, стало быть, обладает тем же свойством — или это всё же не свойство? — в ограниченных во времени и пространстве размерах, я есть в тебе и сейчас вместе с тобой читаю этот текст, понимая, что переживу и его тоже, ибо знаю время, когда его ещё нет, и время, когда его уже нет, и даже время, когда нет самого времени. И, находясь в теле того, кто некогда был царём, я прощаюсь с Кратетом, сажусь на своего рогатого сородича и отправляюсь на север, в сторону не то Македонии, не то Олимпа, не то Полярной звезды.

*

— Скажи мне, Ананда, — завёл привычную утреннюю беседу Сиддхартха, подставляя ногу судре, в числе обязанностей которого было надевать владыке обувь, — скажи мне, а ты учил когда-нибудь иностранные языки?

Вопрос был не праздный. Сиддхартха активно осваивал с помощью Норбу Бампо язык Чжоу и чувствовал себя то умнее учёного пандита, то глупее курицы. Язык оказался совершенно не похожим ни на пали, ни на санскрит, не имел ни падежей, против восьми санскритских, ни чисел, против трёх, ни родов, запись слов в нём не показывала, как они произносятся, кроме того, они писались или, точнее, рисовались не слева направо, а сверху вниз.

Интерес к языку тоже был далеко не праздным. Оказалось, что хранитель императорских бумаг Хакуян, которого все звали Лао Цзы, не знал пали. Сиддхартха первое время ломал голову над тем, чей же вопрос о мальчике, щёлкающем пальцами, заданный на чистейшем и внятном пали, он слышал на въезде в деревню, но потом бросил над этим думать и попросил Норбу помочь ему общаться с мудрецом без его, Норбу, участия. Дело было новое — Гаутама не слышал ни об одном царе, знавшем хотя бы один язык, кроме родного.

— Да так, — ответил Ананда, — выучил в своё время пару десятков слов по-персидски. Чем-то их язык похож на наш.

— А среди персов были мудрецы?

— Был один, его звали Заратустра. Но он умер лет за восемьсот до нашего рождения. Его отца звали Пурушаспа, так что он, судя по имени, тоже потомок ариев. До Заратустры с его Ахура-Маздой персы поклонялись Митре и Варуне — стало быть, знали Веды.

— Вот как?

— Ну, это только мои предположения, откуда они взялись и что знали. Но вот что точно, ни одного живого мудреца я среди персов не встретил. Может быть, они слишком последовательны в поклонении своему богу и делают всё только так, как говорил Заратустра. Мудрец –должен сначала пойти против, иначе чем он отличается от таблички с записью древних истин?

— Вот как? — Сиддхартха всё больше и больше удивлялся познаниям и глубокомыслию брата.

— Ну, это только сначала. Настоящая мудрость начинается там, где кончаются различия между за и против.

— А ты, Ананда? В какой точке этого пути находишься ты?

— О, я ещё не стал даже табличкой.

— Вот как? — эти слова, похоже, застряли в голове Гаутамы и периодически ложились на кончик его языка, чтобы быть явленными, но не исторгнутыми.

— Ты лучше скажи мне, брат, — сменил заходящую в тупик тему Ананда, — как продвигается твоё изучение языка?

— Кое-что уже знаю. Вот, например, слово Ли означает наступление. Или сияние? Не помню. У них всё так сложно, произнесёшь на полтона ниже — уже другое слово. Не говорят, а поют. По-моему, Ли, которое наступление, обозначается кособоким значком, а которое сияние — симметричным.

— Вот как? — на этот раз удивился Ананда. Дурацкие слова, исторжению которых из Сиддхартхи он активно поспособствовал, теперь, похоже, застряли в его голове.

— Не ручаюсь за то, что я всё правильно вспомнил, — Сиддхартха подставил судре другую ногу.

— А как твоё общение с Лао Цзы?

— Ты думаешь, мы с ним общаемся? Он просто милостиво разрешил мне ходить вместе с ним на прогулки и молчаливо созерцать природу.

— Ну хорошо, как твоё общение с природой?

— О-о… — Сиддхартха опустил взор и погрузился в собственные переживания.

— Вот как? — вкрадчиво и, похоже, совершенно осознанно спросил Ананда брата спустя некоторое время.

— Что?… Ах, ну да. Я тут вспомнил, какую замечательную историю мне рассказывает Норбу параллельно с обучением языку.

— И какую же?

— Историю о каком-то ещё не родившемся великом царе. Его имя то ли Искандер, то ли Патишаранья24. И ещё в этой истории есть мудрец по имени Индраджати25. Этот Искандер, между прочим, меньше чем через двести лет захватит полмира, в том числе область, которой ты сейчас управляешь.

— Я сейчас ничем не управляю, брат, я просто следую за тобой в твоём восточном походе.

— Поход окончен, брат, я больше не хочу воевать. Мне даже не важно, кому оставить царство. Я буду учиться у Лао Цзы.

— Что ж… Смелое решение. Сиддхартха, а зачем, отправляясь к нему, ты берёшь с собой саблю?

— Саблю? — Гаутама действительно собирался нацепить на пояс этот не то символ власти, не то орудие убийства, — ну, давай я её сегодня не возьму.

Он бросил клинок на пол, попрощался с братом и вышел. И Ананда, глядя на колышущуюся после ухода Сиддхартхи бамбуковую занавеску, подумал, что его брат стал за последние несколько недель гораздо более уравновешенным, чем был прежде.

Сиддхартха встретился с Лао Цзы, как обычно, на окраине деревни. Мудрец, как всегда облачённый во всё белое (Гаутама недавно узнал, что в здешних местах это цвет скорби), увидев его, без всяких приглашающих жестов повернулся и пошёл по дороге. Дорога то шла под небольшой уклон, то поднималась вверх, и по мере подъёма менялась растительность. Травы становились выше, рощи шелковичных деревьев сменялись рощами деревьев, называемых здесь гинк-го. Под их кронами царили прохлада и полумрак, и сами они, прохладные и полумрачные, стояли надгробиями собственным семенам и ничуть не сожалели о том, что не состоялись как брёвна. В прежние прогулки Лао Цзы часто рассматривал листья этих деревьев, и ему следовал Сиддхартха. Листья не были похожи ни на какие другие, они расширялись от черешка, и жилки на них всегда делились надвое. Сиддхартха запомнил единственные, и оттого грянувшие как гром, слова Лао Цзы за все совершённые ими вместе прогулки, произнесённые именно по поводу жилок на листьях гинк-го: «Это похоже на Дао: иногда у человека есть выбор, иногда его нет, и видишь это, находясь в стороне от времён». Тогда Гаутама смог понять не все слова, уловив лишь общий смысл, и специально потом переводил недопонятое вместе с Норбу.

— Посмотри на это дерево!

Гаутама вначале не понял, что эти слова исходят от Лао Цзы; услышанная им фраза была настолько неожиданной, что некоторое время у него звенело в ушах. Сделав пальцем как бы прочистку уха, он обернулся к мудрецу и вынужден был сонаправить свой взгляд с его взором. На противоположной обочине дороги стояло гинк-го, у которого, похоже, в самом начале жизни раздвоился ствол, а вскоре главный из двух образовавшихся стволов был срублен или, может быть, сломан почти у основания. Нижняя, не покрытая листвой часть дерева напоминала знак, который на родине Гаутамы назывался «панча» и обозначал число пять26.

— Когда тебе было три года, с тобой сделали то же самое, — речь Лао Цзы на этот раз была подобна грому не только из-за того, что он редко их произносил, но и по своему смыслу. Сиддхартха задумался, пытаясь сопоставить воспоминания из глубокого детства с исковерканным гинк-го.

— Сейчас думай, — поддержал его Лао Цзы, — когда больше не сможешь, сядь под дерево, забудь, кто ты, стань им. Когда получится, выращивай свой недостающий ствол. Я, Эр, в деревне.

Он развернулся и стал уходить, и уходя, бросил через плечо:

— Потом сможешь стать моим, Эра, учеником

*

Оставшись один, Сиддхартха прежде всего огляделся вокруг. Дорога, ведущая из деревни одним богам ведомо куда, делала в этом месте петлю, так что обзор вдоль неё в оба конца был отнюдь не дальним. За обочиной, у которой росло кривобокое гинк-го, местность поднималась, и, похоже, чем дальше, тем круче, хотя далеко взглянуть и здесь не было возможности — мешали деревья. Другая обочина, у которой он стоял, обозначала спуск, причём сразу за ней был обрыв высотой в три-четыре локтя — маленький, но чётко обозначенный, судя по всему, искусственный. Сиддхартха представил на минуту, как сотни чжоусцев, а точнее, чусцев — ведь он был на территории царства Чу — махали здесь лопатами и кирками, возили грунт на повозках, вкапывали брёвна, чтобы сделать дорожное покрытие, чтобы создать этот откос… Знать бы, кто и зачем строил эту дорогу. В лесу, где он рос, всё было не так — и дорога была просто просекой, выводящей к охотничьей хижине, и растительность росла по другому, даже звучал этот лес иначе. Из леса вышел — в лес вернулся… А ведь он сделал за свою жизнь огромную петлю: с севера арийских земель на юг, затем сквозь земли дравидов и тамилов, потом на кораблях на восток и, наконец, сквозь владения Мяо на север, сюда, в Чу. Полукруг против хода солнца. Три ветви обратного су-асти. Осталась четвёртая — на запад… Да, так к чему это всё? Ах, вот к чему: что такого случилось с ним в три года, что похоже на обрубание главного ствола?

Над головой запела какая-то птица, и Сиддхартха очнулся от мысленной работы, которую ему необходимо было проделать, и которую он, кстати, проделывал не так уж и добросовестно. Лес оказался наполненным звуками: пели самые разнообразные птицы, где-то куковала кукушка, по откосу высотой три-четыре локтя иногда шуршали струйки песка и мелкие камешки, в листве шумел ветер, и шелест листвы гинк-го оказался непохожим на шелест листвы шелковичных деревьев: он был выше и звонче. По руке Сиддхартхи ползла какая-то мелкая зелёная гусеница, и он залюбовался тем, как она резкими движениями, словно пытаясь сбросить с себя невидимого седока, выгибает спину. Пахло травой, смолой и ещё чем-то незнакомым, было по-прежнему прохладно… Да, так к чему это всё? Ах, вот к чему: что такого случилось с ним в три года, что похоже на обрубание главного ствола? Или даже вот что прежде следует выяснить: как это можно узнать?

Сиддхартха, наконец, перешёл через дорогу, уселся под гинк-го и начал размышлять. Это было довольно однообразное занятие, и незаметно он уснул, а проснувшись, обнаружил, что уже вечер. Первым порывом было вернуться в деревню, но что-то его остановило — может быть, задание Лао Цзы. Сиддхартха сел, протёр глаза и начал вспоминать, что ему снилось. Последнее, перед самым пробуждением — его юные сподвижники по разбойным нападениям на царских чиновников. Забавный был сон: в нём они все превратились в слонов. А перед этим… Перед этим снился поход на Косалу. И ловушки, в которые почему-то опять же попадали слоны. Перед этим снилось море. И корабли. Его корабли… Стоп! Вот ведь какой двойной перевёртыш! Он вспоминает от конца к началу то, что ему снилось, а снились ему эпизоды его жизни — тоже от конца к началу! Вот как можно понять, что с ним было в три года!

И несколько суток подряд, не ведая ни сна, ни отдыха, ни пищи, Сиддхартха добросовестно и увлечённо перепросматривал в обратном порядке всю свою жизнь, начиная с того, как он сел её перепросматривать, и заканчивая какой-то дурацкой золотой погремушкой, благообразным старцем, суровым царём в расцвете сил и красивой женщиной. Женщину звали Майя, мудреца Асита, а суровый царь был его отцом. Впервые Сиддхартха вспомнил его таким молодым. И слова Аситы ему удалось вспомнить — слова, предрекающие два варианта его, Сиддхартхи, судьбы. И он, конечно же, понял, отчего и зачем отец отдал его Вачьяхантаре. Это был преднамеренный ход, уберегающий царского сына от санньясы. Очень хитрый, умный ход, рассчитанный, как выяснилось, на весь оставшийся отцу срок жизни, работавший сорок пять лет и доставивший Сиддхартхе десяток лет бессмысленности бытия. Обрубивший его главный ствол.

Пора было становиться деревом гинк-го, и это также требовало размышлений о способе достижения. Но, крайне довольный результатами перепросмотра собственной жизни, Сиддхартха позволил себе лечь на траву, расслабиться и уснуть.

Ему легко спалось, и ему снились лёгкие сны — может быть, пошёл во благо голод, а может быть, осознание истории собственной личности. И едва проснувшись, Сиддхартха принялся действовать так, как будто он знал, как стать деревом гинк-го.

Прежде всего он изучил его искривлённый «панча»-образный ствол, то отходя подальше, чтобы воспринять дерево целиком, то приближаясь вплотную, чтобы просочиться взором в каждую трещинку на коре, простукивая ствол и запоминая его голос, трогая его слегка шершавую коричневую кожу, а потом сел на насиженное место и представлял внутренним зрением дерево, а представляя, сравнивал его с деревом внешним, под которым он сидел. Так делал Сиддхартха до тех пор, пока отличия между внутри представляемым и снаружи существующим гинк-го не стали мизерными и не свелись к устойчивости отдельных его свойств: у внутреннего дерева мог неожиданно, но несильно измениться цвет, узор трещин на коре, размер, положение или что-нибудь ещё. Так или иначе, Гаутама знал, каким должно быть внутреннее дерево, и всякий раз мог вернуть отклонившееся свойство к норме. Достигнув этого, он, не закрывая глаз, принялся воображать внутреннее дерево вне себя, рядом с реальным, и когда ему удалось увидеть их вместе и одновременно, он задал находящемуся рядом с ним внутреннему дереву вопрос, готово ли оно принять его в себя, и стал ждать ответа. Ответ пришёл: это был какой-то особенный и довольно внезапный шелест листьев. «Если это ответ да, повтори его ещё раз», — попросил Гаутама. Листья зашелестели вновь, он поблагодарил дерево, поднялся и… вошёл в него. По всему телу Сиддхартхи прошла судорога, тут же онемели кончики пальцев на руках и ногах, и онемение стало распространяться по конечностям. Гаутама был напуган, страх сковал его, он чувствовал, что не может пошевелиться, его тело стало само по себе крениться куда-то влево до тех пор, пока, вопреки всем возможностям устойчивого положения человека, не застыло под наклоном. Его словно корнями удерживало в земле, и он почувствовал, как по трубочкам костей его ног сквозит вверх что-то холодное и текучее. Правая рука безумно зудела, и её вдруг подбросило вверх и остановило в вертикальном положении, и ему показалось, будто его пальцы сплющиваются и шелестят. Пальцев было много, они росли из каждой поры на коже, и вены прорастали в них слепыми отростками. Он был прохладным и полумрачным, и на его ногтях сидели птицы, и где-то меж его пальцами зрело семя потомков Готамы, готовое быть разбросанным по всем землям его страны, и лишь сердце его было мёртвым, и в груди чувствовались обрубки аорты, и застывшая, чёрная, полусгнившая кровь пористыми рыхлыми комочками заткнула концы его надорванных артерий, и он не кровоточил, нет, он давно привык. Какая-то птица села Сиддхартхе на голову, и ему было необычно, что она царапает своими острыми коготками его темя и гадит ему на волосы, и всё, что он мог сделать — заставить свою голову сильнее потеть. Всё, что было сейчас в его власти — пот, слёзы и сопли, да рост ногтей и волос.

Лишь наутро второго дня такого стояния он овладел собой, отделился от своего ствола и от своей кроны, и от своих корней, и смог подумать о том, как соединить разорванные артерии и оживить в них кровь. И он делал это, находясь в стороне от своего тела, и в какой-то момент понял, что стал целым внутри. И тогда он вошёл в свои ветви и позволил телу сойти с места. И это было хорошо.

…Когда Сиддхартха вернулся в деревню, он зашёл к Лао Цзы, а затем явился в дом Ю проститься с Анандой.

— Знаешь, брат, — сказал он, — я готов стать учеником мудреца. Мне, пожалуй, следует выбрать себе новое имя. Например, так — Сакьямуни27.

Ананда прыснул в кулак.

— Чему ты смеёшься, брат? — удивился Сиддхартха.

— Да тому, что только остатки твоей царской гордости подталкивают тебя назваться мудрецом. Я бы на твоём месте назвался Сакьяшуни28.

Сиддхартха на секунду остолбенел, а затем рассмеялся; он смеялся всё громче и самозабвенней, он схватился за живот, сложился пополам, затем он плюхнулся на пол и принялся стучать себя кулаками по коленям. Вместе с ним смеялся и Ананда.

— Ну ты сказал! — сквозь хохот выдавил Сиддхартха, — Ну ты загнул! Говоришь, собака из династии Сакиев? Какая прелесть! Ну ты отмочил!

— Или даже так, — сквозь смех отвечал Ананда, — Сакьяшунья29.

— А вот это уже нельзя, — произнёс Сиддхартха всё ещё сквозь смех и довольно быстро стал относительно серьёзным, — учитель говорил, что пустота очень важная вещь. Он говорил: из глины делают сосуды, но употребление сосудов зависит от пустоты в них. И ещё он говорил, что человек подобен полену: чтобы стать ничем, он должен снять с себя слишком много стружки. Так что я ещё не пуст. Я недостоин.

— А я слышал, — ответил Ананда, тоже став относительно серьёзным, — что человек подобен бамбуку: внутри него уже содержится пустота.

— Просто в бамбуке пустоты больше, Ананда, — уточнил Сиддхартха, затем добавил: — Вообще-то мы спорим не по делу. Мы знаем об этом только на словах. Я ещё не Сакьяшунья.

— Ну что ж, — отозвался Ананда, — прощай, Сакьяшуни. Прощай, Пёс.

И двое мужей улыбнулись и крепко обнялись.

*

По бескрайней равнине разбросаны пятна. Иногда кажется, что это тени облаков, иногда же, напротив, оказывается, что это пятна залитых солнцем мест — тех мест, где в данный момент ничто не стоит между землёй и солнцем. Мозаика света и тени подвижна, ибо как окна в облачности, так и облака на небе гонимы ветром, попутным восточным ветром. Окна в облачности… Лао Цзы говорил, что в доме прорубают окна, но использование дома зависит от пустоты в нём. И как только вспоминаешь, что являешься странником на этой земле, тут же начинаешь замечать, какая обширная пустота твоего вечного дома видна сквозь окна в облачности. Использование неба зависит от пустоты в нём… Знающие люди утверждают, что если из замкнутого пространства откачать воздух, то находящаяся в нём пустота будет засасывать всё внутрь полости. Можно указать на пример попроще: если замкнутое пространство опустить в воду, пустота (а воздух по сравнению с водой, несомненно, есть таковая) засосёт в полость воду. Конечно, мы говорим об относительно замкнутом пространстве. Если хочешь позволить действовать пустоте внутри тебя, надо иметь хотя бы мельчайшую брешь в собственной границе, причём желательно сверху. Природа не терпит пустоты? Хм, сомнительно. Скорее, пустота принимает природу. Всю природу такой, какая она есть. И если уж тобой была изыскана возможность открыть в себе пустоту, то всё как есть будет принято и тобой.

Поскольку ветер попутный, он гладит волов против шерсти — только попутный ветер может гладить против шерсти. Шерсть волов коротка, её скорее следует называть щетиной, и между волосками виден застрявший у их корней мусор — семена растений, крылышки убитых слепней, блестящие и матовые пылинки… Удивительные формы являют пылинки, если приглядеться к ним ещё внимательнее. Большинство из них шестиугольные, реже встречаются вытянутые, ещё реже — плоские, неопределённой формы. Возможно, это частицы рассыпавшейся в прах глины, выпавших волосков и отшелушившейся кожи. Переводя взгляд с пылинок, покрывающих тела волов, на то, что покрывает собственное тело, обнаруживаешь близкородственное сходство. Та же глинистая пыль, застрявшая в порах и подчёркивающая естественный бугристый рисунок кожи, заставляющая чёрные волоски на руках быть желтовато-коричневыми, и кожа местами шелушится тонким слоем, и волоски местами не могут прорасти сквозь тонкий, но плотный наружный слой кожи, скручиваются колечками и вызывают образование вначале тёмных бугорков, а затем красных прыщиков. Что ж, лишь мёртвая дублёная кожа выглядит идеально. Интересно, удавалось ли кому-нибудь увидеть родинку на кожаной шапке?

Волы ни во что не запряжены, каждый из них свободно несёт на спине седока. Седоки, столь же свободно обхватившие спины волов ногами, внешне выглядят очень по-разному. Один из них сед и одет во всё белое, лишь сапоги его черны настолько, что еле заметны на фоне чёрной щетины вола. Другой темноволос, и одежды его желты, а на ногах у него обувь на шнуровке, завязанной руками, совершенно не опытными в деле надевания обуви — его собственными руками. Они едут бок о бок и, кажется, молчат. Слышна лишь поступь волов, ни лёгкая, ни тяжёлая, да ещё в спины белому и жёлтому чуть слышно дует ветер.

Двое держат путь на запад четвёртый день — именно столько дней назад они покинули город Ганьхоу, что в царстве Ци. До этого они двигались в северном направлении из Чу вначале через страну Шу, затем, миновав несколько мелких княжеств, через княжество Лу, где рассчитывали найти человека по имени Кун-Цзы. Человек в белом знал, что этому молодому, но подающему надежды учёному и знатоку церемоний нужны его последние наставления. Лет пять или шесть назад они встречались в Ло, но тогда Кун-Цзы, кажется, понял далеко не все слова седого мудреца, а ведь Лао Цзы так скуп на слова! Но нельзя, нельзя так рьяно увлекаться церемониями, из этого может вырасти тысячелетняя традиция, но никак не мудрость. Поэтому надо было наставить молодого Кун-Цзы ещё раз.

В Лу его, правда, не оказалось: в стране наступили смутные времена, поскольку незадолго до этого князь Гао Блестящий потерпел поражение в войне, начавшейся из-за каких-то дурацких петухов, и вынужден был бежать, бросив своё княжество на произвол Неба и соседей. Бежал он в Ци, и Кун-Цзы, едва начались беспорядки, перебрался к нему. Когда двое нашли его, он жил при доме Гао в Ганьхоу и занимался музыкой.

Спустя пару дней пребывания в гостях Лао Цзы сказал своему спутнику: «Кун неисправим в своём желании принести пользу обществу. Впрочем, это молодость — он ведь на двенадцать лет младше тебя, ему нет и сорока. Но в Поднебесной теперь нет Дао, и позже он поймёт, что в такое время лучше быть в тени». И они покинули гостеприимного учёного, направившись в Ло, столицу Чжоу, где Лао Цзы собирался уладить дела с отставкой от службы в архиве.

Служба была последним, что тяготило мудреца. Ближайших родственников у него не было — его сын погиб в бою с войсками его нынешнего спутника, собственностью он не владел, так как за время службы ничего не скопил, а дом перед отъездом продал. Поэтому по оставлении службы он намеревался отправиться странствовать на запад, за пределы Империи, в высокогорную страну Бот-по, лежащую гораздо западнее области Шофан и, согласно подозрениям его ученика, к северу от страны Капилавасту, в которой, будто бы, нет царей, и жители которой считают себя потомками обезьяньего царя и горной ведьмы. Пожалуй, нет лучшего места для того, чтобы дать бывшему царю Сиддхартхе, а ныне смиренному ученику Сакьяшуни возможность постигать Дао.

Волы оставляют в дорожной пыли две цепочки следов. Ничто ходящее по земле не может быть избавлено от необходимости оставлять на ней след. Наследить нельзя лишь на небе, в пустоте. Пыль, поднимающаяся в процессе оставления следа, со временем ложится обратно на дорогу. Завтра-послезавтра пройдёт дождь, затем ещё пара солнечных дней — и земля подсохнет, и окажется, что след затерялся, что его уже нет. Лишь воловьи лепёшки будут бесполезно сохнуть до тех пор, пока их не соберёт какой-нибудь пугливо озирающийся крестьянин, чтобы топить очаг. Выходит, говно — след относительно долговечный, да и всякие ли следы можно использовать, как этот? Следы грубой крестьянской обуви, большие круглые следы от корзины, которая ставилась в пыль возле каждой лепёшки, тоже какое-то время будут сохраняться на дороге, может быть, больше, а может быть, меньше, чем следы волов, уносящих белого и жёлтого на запад. Пути безразлично, кто по нему ступает.

Вечереет. Появляются первые комары. Солнце, заходящее за горизонт, светит в лицо, и на него уже можно смотреть, но вот оказывается, что заходит оно за тянущиеся вдоль горизонта облака, и облака становятся багровыми. А ведь и низкое солнце ещё может заставить предмет отбрасывать тень. Даже птица, не оставляющая следов, отбрасывает тень, хотя, когда солнце низко, трудно найти её, настолько она далеко от птицы. Лишь небо, лишь пустота суть то, что не отбрасывает теней, ибо они приемлют в себя и солнце.

Солнце заходит, а значит, тени исчезают. Пора становиться на ночлег.

*



© Copyright Сергей Алхутов, 2001



1 Слово «саксаул» по-гречески звучит как ΣΑΚΚ-ΣΑΥΛΟΣ, нежный мешок

2 Точная цитата из «Непричёсанных мыслей» Станислава Ежи Леца, что лишний раз указывает на время написания текста (см. предисловие).

3 Имя Диоген происходит от слов ΔΙΟΣ (родительный падеж от ΖΕΥΣ) — Зевс, ΓΕΝΟΣ — рождение, происхождение, род.

4 Все слова, составляющие основу фразы, начинаются с буквы «Γ» (гамма): ΓΝΩΣΙΣ — познание; ΓΕΝΕΣΙΣ — источник, начало, происхождение; ΓΑΛΗΝΗ — тишина, спокойствие, штиль; ΓΕΛΑΣΜΑ — смех.

5 Игра слов. Александр — защитник людей (от ΑΛΕΞΙΣ — защитник и ΑΝΗΡ — человек, мужчина, родительный падеж ΑΝΔΡΟΣ), Алетандр — измельчающий людей (от ΑΛΕΤΗΣ — мелющий, измельчающий)

6 В подлиннике — стать высоким. Игра слов. ΜΑΚΕΔΝΟΣ — стройный, высокий; ΜΑΚΕΔΟΝΙΚΟΣ — македонский

7 В подлиннике игра слов: ΠΕΙΡΑΡ — конец, исход, ΠΕΙΡΑ — проба, предприятие, опыт.

8 Каллиев мир был заключён в Сузах между афинским послом Каллием и персидским царём Артаксерксом в 449 г. до н. э. за 114 лет до описываемых событий. Согласно этому миру, Персия признавала независимость всех греческих колоний, Эгейское море объявлялось акваторией Эллады.

9 Ошибка. Серебро тускнеет при контакте с сероводородом, а при извержении вулканов выделяется сернистый газ.

10 В подлиннике: «Я хочу узнать из жизни» — «Нельзя получить знание насильно». Игра слов: ΕΚ ΒΙΟ — из жизни; ΕΚ ΒΙΑΣ — насильно.

11 Шатранж — древнеперсидское название шахмат, от санскр. чатуранга — четыре фигуры.

12 В подлиннике игра слов: ΜΟΝΑΡΧΟΣ — монарх; ΜΟΝΟΡΧΙΣ — одно мужское яичко.

13 Гея — богиня земли. По-гречески её имя пишется ΓΗ, т. е. состоит всего из двух букв.

14 Имена кентавров. По-гречески имя кентавра Хирона означает «худший» (ΧΕΙΡΩΝ), а имя Эвритиона — «раздвинутый» (ΕΥΡΥΤΙΟΝ, от ΕΥΡΟΣ — ширина). Хирон славился своей мудростью, а Эвритион — буйством.

15 Игра слов. ΟΙΤΟΣ — жребий, рок, судьба (чаще несчастная); ΟΙΜΟΣ — путь, дорога.

16 Чихание справа считалось в Элладе добрым знаком, слева — дурным.


17 В подлиннике игра слов. ΦΑΙΟΣ — тёмный, тёмно-серый, траурный; ΦΑΙΔΡΟΣ — светлый, сияющий, ясный, радостный; ΟΡΜΑΩ — двигаться, устремляться; ΟΡΜΕΩ — стоять на якоре; ΠΟΝΕΩ — терпеть, страдать, переносить тяготы, хлопотать; ΠΟΙΝΑΩ — мстить; ΑΨΙΣ — прикосновение, осязание; ΩΨ — взгляд, вид.

18 На санскрите слово «брахман» означает не только представителя варны жрецов, но и мировое духовное начало. Слово «атман» означает единичный дух, душу отдельного, частного человека.

19 Строка из трагедии Еврипида «Медея».

20 По-гречески это, конечно, звучит иначе. Важно помнить, что обратная прокрутка не равнозначна обратному прочтению.

21 Арии различали десять сторон света: четыре основные, четыре промежуточные, верх и десятую — низ.

22 Либо ошибка автора, либо литературный приём. Такого феномена, как «я», не существует.

23 От ΑΛΗΤΗΣ — скиталец, бродяга. Ср. с ΑΛΕΤΗΣ — измельчающий, ср. прим. 5 на странице 5.

24 Искандер — так звали Александра Македонского на Востоке; Патишаранья — вариант дословного перевода его имени с греческого на санскрит.

25 Индраджати — дословный перевод с греческого на санскрит имени Диоген. В переводе ведийский бог грома Индра отождествляется с эллинским Зевсом.

26 Арийская цифра «панча» отличалась от возникшей из неё арабской «5» и сильно напоминала «4» или букву «ч».

27 Санскр. муни — мудрец. Сакьямуни — мудрец из династии Сакиев.

28 Санскр. шуни — собака.

29 Санскр. шунья — ничто, пустое место, ноль (в т.ч. цифра ноль).




1   2   3   4   5   6

Поиск по сайту:



База данных защищена авторским правом ©dogend.ru 2014
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Уроки, справочники, рефераты