Домой

Предлагаемый вашему вниманию текст содержит в себе ряд косвенных свидетельств о собственном происхождении




НазваниеПредлагаемый вашему вниманию текст содержит в себе ряд косвенных свидетельств о собственном происхождении
страница5/6
Дата15.02.2013
Размер1.19 Mb.
ТипДокументы
Подобные работы:
1   2   3   4   5   6

— Вот так я пойду войной на Магадху, — произносит он чуть слышно, и совершенно ясно, что это твёрдое решение.

Так начинается день.

*

Гаутама попросил брата Ананду взять на себя заботы о наведении и поддержании порядка в новых землях, посадил его наместником в городе Сравасти, а сам вернулся домой и стал замышлять покорение другого опасного соседа — царства Магадха. Магадха лежала в стороне полуденного солнца от Капилавасту и была даже более обширна, чем покорённое царство Прасенаджати, а его владыка Бимбисара, недавно вступивший на престол, был, в отличие от последнего, истинным кшатрием, и его народ был им доволен настолько, насколько народ вообще может быть доволен властью. Поэтому к нападению на могучего врага следовало хорошо подготовиться. Конечно, Сиддхартха собрал с подвластных земель лучших мужей и заказал для них на свои средства лучшее оружие, конечно, он учредил много лагерей, в которых его войска готовились к войне, но не это было главное. А главным было вот что.

Гаутама собрал в своей резиденции несколько самых продажных брахманов и заказал им за хорошее вознаграждение создать такое близкое народному сердцу учение, из которого бы вытекало, что Бимбисара царствует неправедно, а затем распространить его на землях Магадхи. Рассказывают, что один из брахманов возмутился низкой платой за столь кропотливую работу. В ответ Сиддхартха воскликнул:

— Воистину, не брахман, а атман стоит передо мной!18

Награда удвоилась, и заказ начал выполняться. Они были большими умниками, эти брахманы. Помимо учения, которым, говорят, занимался тот самый атман, что потребовал увеличения платы, собирались забавные и непристойные истории из жизни Бимбисары до его восшествия на престол, придумывались подобные им о его прошлых жизнях и составлялись предсказания его дальнейшей судьбы. Сиддхартха снисходительно смотрел даже на такие измышления наёмных умников, в которых порочилась вся варна кшатриев — это ведь, как говорится, были материалы для служебного пользования и строго на вывоз из страны.

Сам царевич тем временем играючи завоевал царство Каши вместе с духовным центром Индии городом Шивы Варенаси и захватил страну малласов. Он делал военные вылазки в Гималаи, в страну шерпов, но гималайские перевалы были слишком высоки, горы неприветливы, и Сиддхартха предполагал, что проникнуть за великие горные цепи можно лишь в обход, идя вверх по течению Инда, а Инд пока был в чужих руках.

Завоевав все земли до берегов реки Джамны, за которой лежала обширная пустыня, Гаутама, наконец, обратил свои стопы на юг, в Магадху. Он принялся опустошать казну своего царства, закупая продовольствие и отправляя его в качестве подарков в самые неблагополучные деревни, лежащие на будущем пути его войск в столицу врага, Раджагриху, он получал сообщения от брахманов-лазутчиков и отсылал им ценные указания и немалые средства на жизнь и деятельность, и настал тот день, когда его войско, насчитывающее почти миллион воинов, выступило в поход. Рассветный час войны закончился, предутренний свет родил пламя.

Это образное описание буквально воплотилось в жизнь перед битвой на берегу реки Ниранчьжары. Разведав путь, по которому войска Бимбисары направляются к месту битвы, Гаутама подослал туда очередных лазутчиков, которые устроили пожар одновременно в нескольких точках, прилегающих к лесной дороге. Вражеское войско оказалось прижато пламенем с одной из сторон почти по всей длине колонны, в его ряды была внесена паника, многие рассеялись в лесу, многие погибли при пожаре, а оставшихся встретило на берегу Ниранчьжары войско Гаутамы. Для пущего страха лучники Сиддхартхи обстреляли врага стрелами, концы которых полыхали, подобно факелам, а пращники вместо камней метали раскалённые угли. Воины Бимбисары отступили, и Гаутама почти беспрепятственно проник вглубь страны.

Заняв город Раджагриху и казнив его бывшего владыку, Сиддхартха предпринял несколько карательных походов на юг Магадхи, установил контроль почти над всей её территорией и решил устроить свою резиденцию в только что занятом им городе Гайя на самой окраине подвластных ему земель. В городе стоял гарнизон лучников, и эти доблестные воины, честно говоря, начали мозолить царевичу глаза — они были слишком молоды, не было среди них его товарищей по былой разбойной жизни в лесу, не с кем было вспомнить прошлое. Гаутама стал удаляться из города и уединяться в лесу в районе деревни Урувелы (конечно же, известно, как уединяются цари — лес был полон тайной охраны). Там он уже не столько строил планы, сколько предавался воспоминаниям, сидя в тени раскидистого дерева.

Во время одного из таких уединённых раздумий царевичу сообщили, что его отец при смерти. Сиддхартха с болью в сердце воспринял эту весть. Он немедленно вернулся в Гайю и вскоре отбыл в Капилавасту на самом быстроногом коне.

Он застал Суддходану уже на смертном ложе. Отец, собрав силы, приподнял голову и заговорил с сыном:

— Сиддхартха, Сиддхартха, правильно ли ты воюешь, правильно ли ты живёшь?

— Отец, я кшатрий и поступаю как подобает кшатрию, — отвечал Гаутама, — за мной следует слава, в бою я отважен, с побеждёнными великодушен.

— Ты казнил Бимбисару, — слабеющим голосом возразил Суддходана.

— Отец, великодушие повелело мне не дать бывшему царю узнать, как пало его царство, — отвечал Гаутама, и голос его был уже не столь уверенным.

— Впрочем, — сказал Суддходана, — я знаю твоё великодушие в обращении с подданными и знаю, что ты не пожалел своих богатств, чтобы накормить крестьян тех земель, которые собирался завоевать.

— Своих? Отец, это твои богатства, я жил за твой счёт, — искренне воскликнул Сиддхартха.

— Удел родителей кормить детей, — ответил Суддходана, — но не в этом дело. Теперь это твоя стократ отощавшая казна и твоё стократ возросшее царство.

— Отец, мой долг принять твою волю, но как же Ананда? Ведь он старший брат.

— Да, Ананда старший мой сын, но не ему предсказано стать чакравартином. Это не моя воля, а воля судьбы. Царствуй!

Сказав эти слова, Суддходана замолчал и закрыл глаза. Самое главное в его жизни было произнесено, он сделал всё, что мог, для того, чтобы свершилась одна из двух неизбежностей, и этого оказалось довольно. Казалось, он находится в глубоком размышлении о сущности божественной воли, а может, просто спит…

Сиддхартха Гаутама пробыл с отцом до самой его смерти, а когда траур окончился, взошёл на престол.

*

— Скажи мне, Кратет, — начал привычную утреннюю беседу Александр, подставляя ногу рабу, в числе обязанностей которого было надевать владыке сандалии, — скажи мне, каково учение Диогена?

— Учение? — переспросил фиванец, — ты спрашиваешь, каково учение Диогена? А разве он тебя ничему не научил?

Александр задумался. Уточнение Кратета говорило не совсем о том, что имел в виду сам македонец, и всё же он впервые задумался о том, чему же он научился у Пса. Он перебирал в памяти встречи с Диогеном, вспоминал, что говорил ему философ, что он слышал кроме слов Диогена, что видел из того, что делает этот странный человек, и иногда погружался в переживание происходившего с ним тогда, как будто это происходит снова.

— Меняемся! — вдруг объявил Кратет с отчётливой диогеновской интонацией в голосе. Александр безотчётно вырвал из опытных рук раба ногу с недошнурованной сандалией, подставил ему другую и тут же, по-прежнему безотчётно, спросил:

— А? Куда?

— То, что ты прожил от первой встречи к последней, перепроживи обратно.

— …Но зачем?

— Некоторые вещи проще понять, чем объяснить, — объяснил Кратет ничего не понимающему Александру, и тот запустил переживания в обратном направлении. Потом попытался запустить ещё раз… Потом нетерпеливым и беспорядочным жестом приказал рабу удалиться и скинул надоевшие сандалии.

— Не получается, — пожаловался он фиванцу.

— Начни с мелочи, — предложил тот, — крест-накрест отливали?

— Ну да. А что?

— Залей обратно. Пусть из дорожной пыли взлетит моча, и ты можешь почувствовать, как она, входя в канал твоего члена, углубляется и занимает своё место в мочевом пузыре.

Александр попытался попробовать это предпринять.

— Расслабляемся, — подойдя к нему, сказал Кратет и встряхнул македонца за плечи, — наблюдаем.

Александр попробовал представить, как это выглядит, и ему удалось. Он поразился необычности происходящего — это противоречило всему привычному укладу вещей, — и тут начал ощущать это. Это было чертовски приятное, щекотало член изнутри и распирало низ живота.

— Вспять потекли источники рек!19 — тихо прокомментировал Кратет, — Во-первых, боги, лежавшие в дорожной пыли, теперь внутри тебя, и ты знаешь, что и твоё тело — прах. Во-вторых, ты властен над временем. Некоторым дано переистолковать историю, а другим — перевернуть.

Александр, по-прежнему пребывая в некой погружённости внутрь себя, нащупал ногами сандалии, затем опомнился и позвал раба.

— Так ты мне и не рассказал об учении Диогена, фиванец, — бросил он Кратету, чему-то радостно улыбаясь, в то время как раб затянул владыке ремешки на обеих сандалиях.

— Меч не забудь, — почему-то сказал тот.

— Меч — это фигня, — мотнул головой Александр и направился к Диогену без атрибута власти. И всю дорогу его распирала радость оттого, что где-то в его теле — неважно где! — находится божественная сила, сияющим жёлтым потоком растекающаяся по нему, фонтанирующая из кончиков пальцев тонкими невидимыми щупальцами и способная перевернуть мир.

— О! — напыщенно, но с лёгкой ехидцей приветствовал его Пёс, вылезая из глиняной бочки, — кто к нам без меча придёт, тот без меча и погибнет, — и наблюдал с интересом, словно за полётом бабочки, за тем, как на лице Александра играет краска героизма. Затем спросил:

— Тебе понравилось заливать? — и с удовольствием отметил, как губы македонца дрогнули в улыбке, а пальцы выпрямились, будто выпуская из своих кончиков тонкие невидимые щупальца, — Вот как, вот как хорошо! Когда ты слышишь звон мечей или гадкие слова, твоё лицо заливает румянец; так вот здесь лучшее, что можно сделать — это как раз наоборот, отлить его. Кому нравится заливать — нравится и отливать. Я прав, или ты не понял?

На лице Александра всё ещё играл румянец, отнюдь не мешающий всем прочим чувствам выражать себя подёргиванием губ, шевелением ноздрей и перекатыванием мышц на скулах.

— Ну, мы друг друга всегда понимаем, — с нарастающей язвительностью в голосе продолжил Диоген, — ибо если я собака, то ты — хер собачий. Головка такая красная, заострённая! А сам такой волосатый! И собака его так вынюхивает, вылизывает! Какая любовь и забота! Так, так, хорошо! А вот теперь — стоп! И перепроживи всё это обратно. Меняемся!

Интересно было со стороны наблюдать за тем, как краска пропадает с лица македонца, но Диогену, наверное, это показалось недостаточным; видимо, заметив что-то, он скомандовал Александру:

— А теперь все мои слова про волосатый собачий член в обратном порядке. Слышать обратно — самое сложное, но тебе вполне по силам, — и принялся с интересом наблюдать, как глаза македонца судорожно забегали влево-вправо.

— Ну и как же звучит «хер собачий» наоборот? — поинтересовался Пёс, когда глаза Александра успокоились, а лицо озарила улыбка.

— Йищаубасрэхь, — после небольшой паузы ответил тот20.

— Бессмысленный набор звуков, — прокомментировал Диоген, — и разве есть в мире такая вещь, которая приобретает смысл оттого, что её перевернули? Все слова — бессмыслица, как ни крути… Впрочем, сегодня я приготовил для тебя кое-что, таки-требующее осмысления.

— Да? — удивился Александр, привыкший к тому, что большую часть всего, что говорит и делает Диоген, осмыслить нельзя.

— Да. Это задача, чем-то похожая и на парадоксы софистов, и на теоремы мудрецов.

И Пёс изложил македонцу суть задачи.

Идёт войско походным строем. В войско входят отряды гоплитов, пельтастов, лучников и всадников. Командиров отрядов зовут Анаксарх, Брион, Гермолай и Диомах. Первый и последний отряды — пешие, третий — гоплиты, а четвёртый — отряд Диомаха. Брион командует не лучниками и не всадниками. Отряд Гермолая не на втором месте, а отряды Анаксарха и Бриона — не на третьем. На каком месте и под чьим командованием находится каждый отряд?

Долго думал Александр, прикидывая то такой, то сякой варианты, пока не запутался вконец.

— Ну что, гордиев узел в голове? — не без ехидцы поинтересовался Пёс.

Александр ещё не был в Гордионе, но про узел, что даст развяжущему его власть над миром, слышал несомненно.

— А ведь всё, что нужно для решения этой задачи, — продолжил философ, — это идея и инструмент. Подожди немного.

Он скрылся в своей бочке и спустя мгновение вылез оттуда с предметом, который явно был не просто делом рук мастера, но и продуктом ума знатока механики. Предмет представлял собой подставку, в одном из четырёх углов которой крепилась ось, на которой, в свою очередь, тремя этажами над подставкой параллельно ей держались такие же квадратные доски, при необходимости свободно вращавшиеся вокруг упомянутой оси.

— Разложи всё по полочкам, — заявил Диоген, ещё раз слазил в бочку, достал кусок воска и стилос и натёр воском верхние поверхности досок. Затем разграфил каждую из них стилосом на шестнадцать клеточек, четыре в ряду и четыре в столбце, оставив места для полей.

— Смотри и учись, — сказал он, подвинул к себе свою валявшуюся рядом сумку и достал оттуда горсть мелких белых камешков, — это инструменты. По сути, весь мир — один большой инструмент познания; правда, лишь для тех, кто ещё не оставил этого бессмысленного занятия.

— А идея? Какова идея?

— Идея проста. Не ищи истину. Её не надо искать. Отбрось всё ложное, и получишь результат.

Говоря так, Диоген разложил камешки по клеточкам на всех четырёх этажах и разметил поля:

— Смотри, снизу авангард, сверху четвёртый отряд, все по порядку. На каждой клеточке слева отряд Анаксарха, правее — Бриона, и так слева направо по алфавиту. Вот здесь, ближние к нам ряды — конница, дальше гоплиты, там пельтасты, самые дальние — лучники.

— А откуда мы знаем, что конница ближе всех?

— Всё может быть, и ничего мы не знаем. Видишь, камешек в каждой клетке, их тут шестьдесят четыре. В каждой клетке камешек, и это значит — всё может быть. Теперь сам отбрось ложное.

Рука Александра неуверенно потянулась к этажерке. «Смелей», — подбодрил Диоген, и Александр, несколько раз дотронувшись до каждой доски, убрал третий слева ряд на второй полке. «Отряд Гермолая не на втором месте», — сказал он. «Верно, дальше», — поддержал Пёс. Македонец уже более уверенно снял два левых ряда с третьей полки, потом задумался. «Хорошо, хорошо», — поддержал Диоген, — «Если Анаксарх и Брион не третьи, то всё понятно. А вот если Диомах четвёртый, то может ли быть четвёртым ещё кто-нибудь?» Обрадованный Александр смахнул с верхней полки все ряды, кроме правого, а затем, подумав, снял с третьего этажа остатки ближнего и двух дальних рядов. Потом, походив в раздумье вокруг этажерки, снял во вторых слева рядах, где они оставались, ближние и дальние камешки. «Да, да, да», — поддержал философ, — «Брион не всадник и не лучник. Ну ещё, ещё подумай», подзуживал Пёс. Александр лёг рядом с полками, некоторое время размышлял, а потом обрадовался: «Знаю! Если Диомах четвёртый, то он больше никакой!» — и снял правые диомаховы камешки со всех нижних этажей.

Теперь на третьем этаже остался единственный камень. «Это Гермолай», — утвердительно произнёс Александр, — «Он командует гоплитами и идёт третьим». И, недолго думая, снял с первого, второго и четвёртого этажей все гермолаевские и все гоплитские камешки.

Теперь всё оказалось сложнее. Македонец долго ходил вокруг досок, пыхтел, чесал голову, смотрел на небо… «Если ты ищешь подсказку на небе, то ляг и посмотри на небо», — заявил Диоген. Македонец так и поступил, но пока ничего не получалось. На небе не было никаких подсказок. «Ну и что?» — спросил Диоген. «Что, что», — слегка раздражаясь, ответил Александр, повернулся к этажерке и вдруг увидел: в ближних к нему рядах камешек тоже был всего один. Как это он сразу не догадался, что смотреть можно не только на этажи, но и на вертикальные срезы! «Это Анаксарх, он командует всадниками и идёт вторым!» — радостно сообщил Александр всему миру и сбросил со второго этажа все оставшиеся камешки. «Слева зайди», — подсказал Диоген. «Отстань, знаю», — отмахнулся Александр, хотя втайне был благодарен Псу за подсказку. Да, левый слой был Анаксарха, и в нём мог быть только один камень. Смахнув с нижнего этажа два левых камешка, македонец увидел третий, последний здесь — это был Брион, он шёл первым и командовал пельтастами. И пельтасты в этом случае не могли быть четвёртыми, что и отметил про себя македонец, скидывая с верхней полки предпоследний камень. Здесь остался дальний правый — Диомах, лучники, четвёртый. Теперь на всей этажерке было четыре камня, и это была победа!

«Что, разобрался?» — спросил Пёс, — «Рад, небось, по уши? Что ж, перейдём от задачи к собственно жизни». «К жизни?» «А что, по твоему, философия нужна, чтобы строить войска в поход? Или, может, чтобы ослов погонять? Слушай. До сих пор я давал тебе инструменты. А вот идея. Всё, что ты можешь отбросить, это не есть истина, и это не есть Бог, и это не есть жизнь, и это не есть ты. А недостающие инструменты, как я говорил, это весь мир. Теперь ступай на войну, время уже пришло. А вот что касается сдачи, помнишь? Пока ты побеждаешь кого-то или что-то, это не победа, но пока ты не победишь всё, что можешь, ты не сможешь сдаться единому. А сдача единому и есть окончательная победа. Всё, иди».

И Александр пошёл.

*

Спустя некоторое время после восшествия на престол царь Гаутама собрал огромное войско и прошёл войной по всем до той поры непокорённым им царствам Индии. Теперь он мог считать себя чакравартином, да так и называли его подданные, но внутри владыки сидело нечто, не дающее покоя его рукам, держащим царское оружие, его ногам, опирающимся на богато украшенные стремена, и его голове, вынашивающей честолюбивые замыслы.

Гаутама был совершенно не против своего беспокойства — зачем идти против себя? — но он никак не мог докопаться до его источника. Самые разные мысли приходили ему в голову, и он отдался их потоку, глядя в землю сквозь богато украшенные стремена. То ему вспоминалось, как он своими руками мастерил из лука то оружие, из которого теперь стреляли его отборные стрелки, то в памяти возникал одинокий охотник Вачьяхантара, а то вдруг всплывало из тумана прошлого рассечённое на куски тело Бимбисары. Но все эти мысли не были даже намёком на то, что могло не давать владыке покоя.

Поймав взглядом стремя, Сиддхартха подумал: «Вот что отличает меня от Арджуны. Если бы в его время изобрели такое седло и такие стремена, он, несомненно, был бы всадником, а не ездил бы на колеснице. И, наверное, не стал бы учеником своего возничего Кришны». Ему представились Кришна и Арджуна, трубящие в раковины, восседая на колеснице. Потом предстало зрелище отскакивающего от неё колеса, колесница завалилась набок, Арджуна упал, Кришна завис в воздухе, а колесо покатилось вперёд. «Вот так и моё великое завоевание», — пришла ему в голову мысль, — «Оно не крутится вокруг старой оси, поэтому быстро бежит вперёд. Но как только оно остановится, падение неизбежно».

Сиддхартха стряхнул с себя думы и оглянулся. Его конь Суджати нёс его, равномерно покачивая, по лесной дороге, уводящей от берегов могучей реки Кришны в сторону полуденного солнца. Было утро, птицы давно начали свои песни, в листве мелькала сопровождающая отряд Гаутамы стая обезьян. Рядом на белой кобыле ехал Ананда, и Сиддхартха вдруг обратил внимание на то, что в колчане у него не боевые, а охотничьи стрелы.

— Что это, Ананда? — спросил Сиддхартха, не подавая вида, что слегка удивлён.

— Где? А, в колчане. Стрелы, конечно.

— Какие стрелы?

— Хорошие стрелы. На антилопу. В здешних лесах антилопы особенно крупные.

— Ты что, решил поохотиться?

Ананда смутился. Он, конечно, знал, что поездка брата, в которой он принял участие, была чисто деловой: Сиддхартху интересовали тамильские купеческие суда, которые он хотел приобрести для военной экспедиции на Цейлон.

— Так ты решил поохотиться, Ананда?

— Ну да, мы же будем делать остановки в пути. Да и вообще, могу же я позволить себе отдохнуть.

— Ты можешь позволить себе воевать и править вверенными тебе землями. Кстати, как у тебя дела с персами? Получилось что-нибудь?

Сиддхартха, кажется, попал в точку. Племена персов, жившие на берегах Инда и попавшие под власть Гаутамы, были очень строптивыми, к тому же упорно отказывались считать своего Ахура-Мазду одним из множества арийских богов, а главное — не хотели работать. Сиддхартха предложил Ананде стравить непокорный народ с какими-нибудь саками или массагетами, но у того, похоже, пока ничего не вышло.

— Что-нибудь получилось, — ответил Ананда, потупив глаза, но вскоре поднял их, — А вот что я умею не хуже тебя, так это стрелять из лука на слух.

— Зачем тебе это? Неужели это так важно?

— Ну, должен же я быть хоть в каком-то из боевых искусств не хуже тебя.

— Ты мой старший брат, Ананда, поэтому мне всё равно, кто из нас лучше. Но ты кшатрий и ты потомок Икшваку, — Сиддхартха помолчал, потом тихо, но твёрдо добавил, — долг кшатрия и его предназначение в этом мире — сражаться.

— Ты говоришь о таких возвышенных вещах, Сиддхартха, — Ананда вновь потупил взор.

— А может быть ты просто решил выместить на антилопах обиду, которую затаил на персов? — Сиддхартху самого поразила эта мысль, и он почувствовал, как от гнева у него начинают топорщиться волосы на руках, — в таком случае можешь отправляться на охоту на все десять сторон света, особенно на десятую21! Давай, давай! Тоже мне, властитель, с дикарями справиться не может!

Сиддхартха пришпорил Суджати, выхватил висевшую на поясе саблю и на всём скаку перерубил одним её ударом довольно толстую — с полхобота слона толщиной — лиану, свисавшую с придорожного дерева. И вдруг его осенила неожиданная мысль — ну просто какой-то день неожиданных мыслей выдался, они выскакивали из глубин его ума в сознание чаще, чем обезьяны из леса на дорогу, — и эта неожиданная мысль совершенно перевернула его взгляд на Ананду. Он ведь тоже обиделся на брата, как и тот на персов, и выместил свою обиду на свисающей лиане.

Сиддхартха развернул Суджати и вернулся к Ананде.

— Прости меня, брат, я погорячился, — сдержанно извинился он.

— Да ладно, чего там, ты же прав, — ответил откровенностью брат, — пожалуй, я даже сейчас кое-чему у тебя научился.

Братья обнялись и продолжили путь. Вскоре, впрочем, они остановили отряд на привал: надо было отлить, перекусить, покормить коней и свериться с картой, согласно которой дорога вскоре должна была разделиться на три, ведущие в разные населённые пункты.

Делали они и ещё остановки в пути, и на большом привале Ананда действительно подстрелил антилопу. Охотничья стрела с вертикально расположенным наконечником вонзилась ей между рёбер; чтобы убить зверя таким образом боевой стрелой, пришлось бы держать лук горизонтально, и натяг тетивы был бы не тот. Антилопу зажарили целиком, и чтобы съесть её горяченькой, решено было остановиться здесь же на ночлег. Сиддхартха щелчком пальца подозвал раба, который распоряжался группой установки шатров, но раб почему-то не подошёл — то ли за шумной пирушкой щелчки пальцев не были слышны, то ли дым костра скрывал властелина от взора судры. И в этом разрыве ожидания, в этой внезапно возникшей трещине между желанием владыки и его исполнением, которые обычно представляли из себя единый монолит, Сиддхартха ощутил, что именно это уже было в его жизни — лесной костёр, запах дыма, вкус мяса, свет послеполуденного солнца, лежащий рядом лук, стоящий напротив тамаринд, в густой листве которого подаёт характерный, узнаваемый голос невидимая птица, и само ощущение разрыва. И ещё — может быть, это было частью разрыва — зудели большой и средний пальцы правой руки и подушечка ладони у основания большого пальца, то есть те самые места, которыми Гаутама только что произвёл серию щелчков возрастающей громкости. О мать богов, могучая Кали, когда же это уже было, как сейчас?

Пока Сиддхартха пытался вспомнить, когда и где это было, ощущение повтора ситуации бесследно исчезло, что вызвало у царя лёгкую досаду. Он снова щёлкнул пальцами, досадуя ещё и на нерасторопного судру, и вдруг ему показалось, что ощущение повтора ситуации вновь на миг возникло, чтобы проститься, как бы махнуло хвостом, заметая последний след на пыльной тропе сознания, и пропало уже совершенно бесповоротно, оставив владыку в недоумённой задумчивости.

Раб, тем временем, нашёлся, указания ему были даны, его группа, следуя этим указаниям, разбила лагерь. Солнце клонилось к закату. Ляжка доедаемой воинами антилопы маслянисто блестела в свете костра, смолистые дрова то громко шипели, выпуская струи воздуха из глубины древесины, то в них что-то оглушительно лопалось, и тогда над языками пламени поднимались, как мелкие жар-птицы, стаи искр, а крупные куски пылающих углей отлетали в стороны, обжигая кшатриям колени.

На становище быстро опустилась ночь, ряды пирующих начали редеть, и Сиддхартха уже был близок к пониманию того, что пора командовать общий отбой, чтобы завтра продолжить путь в сторону полуденного солнца на свежую голову и хорошенько набравшись сил. Он хотел щелчком пальцев подозвать раба, чтобы тот принёс ему чан с водой для вечернего умывания, но едва пальцы Гаутамы сложились для щелчка, в его голове появилась неожиданно, подобно тому, как если бы солнце вспыхнуло в полночь, мысль — мысль достойная того, чтобы завершить столь богатый неожиданными мыслями день. Эта мысль, хоть и неожиданная, не резко и порывисто, а плавно и величаво взошла на вершины его сознания, как если бы после снующих с ветвей на дорогу и с дороги на ветви мыслей-обезьян по этому пути поднялся из-за холма и вырос на его вершине во весь рост, загородив дорогу, обезьяний царь Хануман, и в самом деле вытеснила из головы все другие мысли — и неожиданные, и долгожданные, и привычные. И эта мысль говорила, нет, кричала, орала, вопила, громыхала, как костяная палица Индры, ревела, как тысяча бешеных слонов, и Сиддхартха бросил недообглоданное ребро антилопы на землю и заткнул уши. И заткнув уши, он ясно увидел то, что своим зычным голосом наглядно показывала ему мысль. Он увидел маленького мальчика Сиддхартху у костра рядом с хижиной Вачьяхантары, и мальчик, которому в нос попал дым, отбросил свой игрушечный лук и щёлкает пальцами, призывая несуществующего раба. Он ведь живёт здесь всего четвёртый день, и не только не успел понять, что у него здесь нет рабов, но не успел и привыкнуть к тому, что они не приходят, даже если щёлкать пальцами очень громко и долго. Раб просто обязан был прийти и отогнать от ребёнка едкий дым.

— Я понял, я всё понял, — сказал Сиддхартха сам себе, а может быть, и тому мальчику, — ты не можешь успокоиться потому, что до сих пор тебе не хватает подвластных тебе людей. Ты до сих пор сидишь во мне, мальчик, и ты подталкиваешь меня к бесконечным завоеваниям, чтобы найти несуществующего раба. Мой мальчик, мой бедный маленький мальчик!…

Сиддхартха сидел и сидел у костра, и когда Ананда подошёл к нему, чтобы предложить отойти ко сну и пожелать доброй ночи, то, что он увидел, заставило его сказать себе: «Да, царь, и ты, оказывается, тоже всего лишь человек» — по щекам брата текли слёзы.

*

Вы слышите этот пока отдалённый, лишённый как вершин звонкости, так и низов фундаментального баса, как будто на источник его надели глиняный горшок, а сверху набросили одеяло, звук? Этот не лишённый регулярности, но не монотонной регулярности дыхания задумавшегося о вечном йога и не страстной регулярности стонов уже который час любящей друг друга пары, а регулярности бронзово-железной поступи войска, звук? Этот то нарастающей громкости, поскольку он приближается, то всё-таки слегка затихающий, ибо мы способны бежать быстрее и оставлять времена позади, звук? Это наступает день, и день заливает остров Цейлон по самую щиколотку.

*

Это утро в Афинах выдалось не слишком жарким, скорее напротив. Шмели в вечно скрюченных позах — только в такое прохладное утро, поёживаясь от холода, замечаешь, что и они поёживаются, кутаясь в свои полосатые плащи, — начинали облёт одуванчиков, и подобные тысячам маленьких солнышек цветки (хотя Феофраст как-то заявил, что каждый лепесток одуванчика — целый цветок), ещё не скрывшиеся за облаками вырастающего для полёта пуха, подставляли полосатым летунам жёлтые сладкие ладони. Поговаривали, будто листья знаменитой оливы, растущей у стен Эрехтейона, уже развернулись в полный размер, а кариатиды, поддерживающие крышу пристроенной к нему беседки, нуждаются в чистке от какой-то зелени — не то мха, не то водоросли, не то лишайника, каковая зелень выросла у каменных дев в складках одежды, находящихся в самых непристойных местах. Поговаривали также, будто ночью в Парфеноне задержали какого-то полудурка, намеревавшегося повторить подвиг Герострата, и это многие восприняли как знак — ведь бывший образцом для этого безобразия эфесский безумец сжёг храм Артемиды в ночь рождения Александра. Самые хитроумные считали знаком факт задержания поджигателя: македонский пожар, говорили они, скоро потухнет.

Каменистые склоны Акрополя озеленил безразличный к знакам рододендрон, на месте срытых Длинных стен готовились зацвести молодые дубки, пирейские рыбаки смолили лодки. Вдоль дороги из Пирея в Афины выстроились несколько десятков машин загадочного назначения. Да, с тех пор, как жители Аттики стали сильны в механике, у них заметно поубавилось боевого духа. Лимнопс, присматривающий за машинами (говорят, Александр взял его на примету и сделал начальником сией механизированной колонны), был единственным здесь афинянином, а те несколько десятков людей, которые смазывали железные оси машин бараньим жиром и чистили их огромные окованные бронзовым листом ковши, были, похоже, чужеземцами. То есть не то чтобы фиванцы или спартанцы, а просто скифы какие-то. Да уж, разве афинянин сегодня пойдёт на войну простым солдатом? Лучше уж откосить, прикинувшись безумным, спрятаться в какой-нибудь пещере или отправиться в торговую экспедицию, а если ты богатый, то за полтора-два таланта серебра можешь откупиться от участия в любом сражении.

Пригнали тягловых лошадей, впрягли их в катапульты, выглядевшие столь загадочно, и из ворот города на дорогу выступило войско. Немногие пришли его провожать. В толпе провожающих ходили слухи, что Александр уволил своего агента по земельным вопросам и теперь раздаёт свои земли в Македонии всем желающим почти задаром, что в походе примет участие не только Каллисфен, но и его дядя Аристотель, говорили, что Демосфен ходил на поклон к македонскому царю (слышал бы этот бред сам оратор!), и что диверсанты за ночь продырявили днища всему афинскому флоту, и что вместо Александра в персидский поход отправляется его двойник, а кто-то утверждал, что в Персии живут людоеды, которых только что обнаружили где-то на границе с землями саков и посылают служить в персидском войске.

Сквозь жидкую толпу просочился собака Диоген и с совершенно не свойственной ему смиренностью, сквозившей в его поникшей голове, сведённых плечах, тихой походке и многом другом, направился в сторону выезжающего на смотр войска Александра. Кто-то крикнул ему в спину: «Что это ты сгорбился, Диоген?» «Да разве это называется сгорбился? Посмотрите на Кратета лет через пятнадцать — вот это горб!» — ответил Пёс, едва повернув голову к вопрошавшему, быть может, чтобы не выдать своего истинного настроения, и продолжил путь к полководцу.

Под плащом у македонца был доспех из мелких железных колец, подаренный ему, согласно слухам, верховным жрецом галлов, на поясе в кольцах висел меч, в левой руке полководец держал открытый шлем, а в правой уздечку, причём довольно свободно, и большой палец его правой руки теребил намотанную на указательный палец прядь гривы стареющего Букефала.

Они говорили недолго — царь и Пёс. О чём — не очень понятно, хотя стоявшие в передних рядах толпы утверждали потом, что речь шла о больших деньгах и великой благодарности и была обильно, как гречневая крупа чёрными чешуйками, пересыпана с обеих сторон входящим нынче в моду словом «фигня». Но все видели и слышали, как в руках Александра блеснули две монеты, звонко ударились о дорожный камень, Диоген нагнулся, подобрал их и, ехидно подмигнув македонцу, забросил куда подальше в кусты.

Парад был недолгим, горожане удивлялись двум вещам — этнической пестроте войска и красовавшемуся сзади на плаще Александра кресту из четырёх букв «Γ». Плащ цвета, который любой индиец назвал бы «хаки», развевался по ветру, и су-асти, белея на землистом фоне полотна, летело по ветру вместе с ним, подобно могучей птице, несущей в когтях землю, дабы оторвать её от низа и вернуть на родину, в небо. Войско же, окончив парад, двинулось как раз против ветра, против утреннего бриза, намереваясь погрузиться на корабли и отплыть в обход Аттики на соединение с основными силами, должное произойти у северной оконечности острова Эвбея, а дальше — к Геллеспонту. Вопреки слухам, Аристотеля в колонне не было; всё-таки недолюбливали друг друга они с Александром, недаром же учёный, едва вышел срок ученичества молодого властителя, быстренько подменил себя Каллисфеном. Последний, кстати, присутствовал в свите Александра, восседая на недавно купленном пегом жеребце. Был тут и ещё философ — ученик Диогена Онексикрит, моряк по роду занятий; царь предоставил ему собственного коня и обещал должность лоцмана. Всадников, вообще говоря, было довольно много, тысячи четыре, и всё больше македонцы. Гоплиты, шедшие второй за всадниками колонной, были набраны понемногу со всей Эллады, а пельтасты, похоже, со всей Ойкумены. Вот эти, в таких же, как у Александра, кольчугах и с мечами из очень мягкого, мягче, чем бронза, железа — галлы. Доспехи у них что надо, гоплит позавидует, а вот мечи, говорят, эти ребята вынуждены выпрямлять об колено после двух-трёх хороших ударов. Иной раз подумаешь: может, лучше деревянные выточить? А вот эллинские пельтасты из… как же расплывчаты границы! Их не назовёшь середняками, но они богаче, чем обычные феты, иные из которых даже не имеют рабов. На поясах у них махайры по типу македонских, а за спинами не яйцевидные пельто, а круглые аттические гоплоны, только маленькие и без лент. Оружие и щиты, видимо, были заказаны в складчину по оптовой цене. Надо же! Не перевелись ещё на земле ахейцев герои! Может, для этого надо быть бедным? А вот за эллинами идут фракийцы, фригийцы, иллирийцы, все с собственным национальным оружием, а вот какие-то вестготы или лангобарды, но их совсем мало, есть латины с короткими мечами, за ними идут рослые и почти голые эфиопы, за ними отряд ещё какой-то черноты с саблями и в немыслимых тюбетейках, а вот даже такие дикари, как славяне, чуть ли не с дубинками, а вот даже отряд персов-перебежчиков в расширяющихся кверху войлочных шапках, обшитых тканью, но то уже не пельтасты, а лучники. Говорят, персы — отличные лучники. Есть среди лучников смуглые курчавые парни из остатков народа, некогда именовавшего себя урартами, а вот ещё более смуглые, но прямоволосые массагеты, а вот узкоглазые скифы и почему-то опять славяне со своими примитивными луками. За лучниками тягловые лошади, погоняемые опять же скифами, тянут катапульты, а замыкает войско лёгкая конница — снова скифы, и бок о бок с ними киммерийцы. Обозов нет — они, говорят, не то уже на кораблях, не то плывут с другой частью флота.

Пыль постепенно оседает на дорогу, ведущую из Афин в Пирей. Толпа редеет, потом совсем расходится, затих нестройный грохот колонны, которая уже за тридцать стадиев от последних наблюдателей, к тому же на меньшей высоте над уровнем моря, и отсюда кажется нестрашной и неслышной, пёстрой и мохнатой гусеницей.

Говорят, у гусениц мозги растянуты по всему брюху двойной цепочкой. Что ж, пусть боги не дадут ей быть склёванной персидским коршуном и позволят превратиться в бабочку. Большие мозги — для полёта большая помеха.

*

— Скажи мне, Ананда, — обратился к брату Сиддхартха, подставляя ногу судре, в числе обязанностей которого было надевать владыке обувь, — скажи мне, зачем мы затеяли этот поход на восток? Разве нам мало лежащей у наших ног земли Синдху и присоединённого к ней острова Цейлон?

— Его затеял ты, брат, — отвечал наместник чакравартина в северо-западных землях и его боевой товарищ, — а твои мысли и побуждения мне неведомы, особенно в последние годы.

— Мои побуждения ведомы мне, и я не всегда властен над ними. Но зачем вы все поддерживаете эти побуждения? Почему никто не скажет: «Довольно»? — кулак Сиддхартхи описал в воздухе дугу, чуть не угодив обувающему царя судре в ухо.

— Ты царь, — просто ответил Ананда, — разведя руками; он явно снимал с себя всякую ответственность за поддержку намерений властителя.

— Мне осточертело быть царём.

— Экое ты, братишка, словцо ввернул. Это от слов «сто демонов»? — боевой товарищ был рад словотворчеству брата как возможности поиграть в слова, — но ведь великие воины, аватары богов, обычно побеждают демонов.

— Хорошая мысль, — будто бы подхватил Гаутама, и Ананда обрадовался, но тут его брат всё испортил, — если моё царство это сто демонов, то его надо разрушить.

— …Зачем же ты его создал?

— Затем же, зачем сейчас направляюсь в Чжоу. Хотя заметь: начиная завоевания, я имел зуб на Прасенаджати, а эти узкоглазые не сделали мне ничего плохого. Я и видел-то их пару раз всего, да ещё слышал рассказы от купцов. Они, говорят, похожи на шерпов, а более мирного народа, чем шерпы, я в жизни не встречал.

Ананду разговоры брата ставили в тупик. Как всегда. Как ежедневно уже который год с того самого момента, как он после лесной пирушки застал Сиддхартху плачущим у огня.

Правда, справедливости ради, надо заметить, что именно с тех пор он перестал стремиться стать хоть в чём-то лучше брата и расслабился достаточно, чтобы, как правило, просто жить.

— Ты не царь, Ананда, — продолжил Сиддхартха, — ты не завоеватель, и тебе неведомо чувство абсолютной бессмысленности того, что ты делаешь. Моё царство не более осмысленная вещь, чем отскочившее от повозки колесо. Да, я легко воюю, для меня победить всю армию Цейлона, Бирмы или Тибета всё равно, что раздавить сверчка. Мне смешны их детские пращи, маленькие луки, бронзовые доспехи. Но это же скучно! Невыносимая скука, невыносимая лёгкость бытия — что может быть тоскливей? А самое смешное, а может, самое тоскливое — то, что после моей смерти мой мир развалится на княжества. Воюй, не воюй, не всё ли…

Сиддхартха задумался, машинально подставляя судре другую ногу. Судно слегка покачивалось на волнах, бесполезный парус, свернувшись на рее, как хлопчатник на палочке, был словно предназначен для прочистки ушей всем демонам и великанам. Гребцы потели, эта кислая вонь смешивалась с солёным ароматом моря, по которому плавали, источая свой прозрачный голубоватый запах, прозрачные голубоватые медузы.

— Зря ты, Сиддхартха, на палубе стоишь, — дружеским тоном заметил Ананда, — простолюдины увидят, как ты одеваешься, нехорошо будет.

Сиддхартха не реагировал. На его лице, то краснеющем, то желтеющем, отражалась в перемещениях румянца, расширении ноздрей и дрожи ресниц игра чувств и мыслей, и чувства погружали его глубоко внутрь, и мысли выталкивали далеко наружу, в иные места и времена. Он вспоминал, как его флот выходил из Цейлона на север, как двигался вдоль берегов подвластных ему земель, как, свернув вслед за береговой линией на восток, вскоре попал в доселе непокорённые места, как в каждом удобном, то есть не слишком гористом, из этих мест он, владыка, повелевал основать укреплённое поселение, чтобы, копя в нём силы, совершать набеги на дикарей, и оставлял верных ему людей для руководства этими действиями, как вскоре береговая линия свернула на юг, затем снова на восток и опять на юг, и так, покоряя и заселяя берега, народ Гаутамы убеждался в могуществе и величии своего царя всё больше и больше — хотя куда уж больше! — и как удивлялись все, когда солнце больше, чем четверть года находилось на севере, когда флот подплывал к южной оконечности большой земли. Вот уже два полумесяца как мы обогнули эту оконечность.

Вдруг царь чертыхнулся, провёл пальцем за ухом и немедленно разразился самой грязной и отборной бранью.

— Что такое? — встревожился Ананда. Сиддхартха протянул ему палец:

— Видишь? Запах чуешь? Меня обосрала чайка. Вся жизнь — полное дерьмо. Моя война не важнее шлепка птичьего помёта, — и обернулся к рабу, поправлявшему владыке пояс, — Ну что возишься, бегом за тазиком, обмой меня. Вот это сразу вытри. Своей одеждой вытри, если больше нечем, — бросая из себя наружу эти фразы, Сиддхартха чувствовал, как волосы шевелятся на его руках и груди, до того охватил его гнев.

— Как ты, однако, злишься, когда чувствуешь бессилие, — констатировал Ананда, внимательно глядя на брата.

— Да, я бессилен, раздери меня сто демонов. Не могу же я повелеть чайке, чтобы она срала мимо меня.

— Ты можешь повелеть себе не стоять под чайкой. А ещё можешь повелеть себе относиться к дерьму как к сандаловому маслу.

— Повелеть себе? — от необычности предложения Сиддхартха, кажется, почувствовал даже, что его шевелящиеся на груди волоски застыли от изумления.

— Ну да, — ответил Ананда, — все мудрецы говорят об этом. Кто говорит — повелевай собой, кто — победи себя, а иные — познай себя. Да к тому же, сравнивая свою войну и своё царство с птичьим калом, ты ведь не просишь очистить тебя от царства и войны.

— Как раз прошу.

— Ни разу не слышал.

— Солнце не прошло и тридцатой части неба, как я тебе это говорил. Иной за это время и запомнить не успеет, а ты уже забыл.

— Нет, Сиддхартха, ты не просил. Ты жаловался на жизнь. Это совсем разные вещи.

— Я посмотрю, ты умнее меня, даже, пожалуй, мудрее, — сказал царь, стараясь успокоить себя.

— В этом я не уверен, — ответил Ананда, — но с настоящими мудрецами знаком. Кстати, они, говорят, есть и в Чжоу. Так что пока твоя армия, брат, будет покорять страну жёлтых людей, ты можешь перенимать мудрость у их мудрецов.

Сиддхартха знал, что его войско справится с войной без него, поэтому понял, что неплохо бы решиться на такой поступок… Не пора ли смыть с себя и войну, и царство, и саму жизнь как бесконечное круговращение сансары, бессмысленно соскочившей с оси мировой колесницы? Тем более, по возрасту он, будто бы, уже вполне подходил для того, чтобы уход из второй ашрамы в третью, из семьи в отшельничество, воспринимался бы как оправданный и благопристойный поступок. Для начала было бы очень правильно развернуть флот и плыть обратно на юг. Сиддхартха даже попытался, поднатужившись, представить себе этот разворот флота на юг, и когда ему это будто бы удалось — знаете, как лопается перетянутый канат, когда канатоходец доходит до его середины. Знаете?..

— Пошли вы все вон вместе с вашими мудрецами!!! — золотой тазик для омовения полетел за борт, раб с разбитым, сочащимся кровью ухом испуганно забился в угол, и только жирные мухи с громким жужжанием скопились вокруг невесть откуда появившейся пищи — капель крови на палубе. И уголки губ столь знакомого с мудрецами Ананды стали чуть опущенными, как бы выражая лёгкую печаль, проистекающую от самой сути земной жизни.

А флот тем самым временем приближался к неведомым берегам, лежащим на севере, и неведомые чайки кружили в неведомом воздухе, тлеющим хлопчатником прилипшем к морю и к палубам, и капельки на одной из досок одной из палуб судна, затерявшегося в уходящей за горизонт флотилии, напоминали разбрызганный по поверхности блюда гранатовый сок, каждая частичка которого отдаёт кислинкой, если слизнуть каплю языком, да только даже мухи знали, как солон вкус этих капель.

Земли, лежащие впереди, занимали дикие племена Мяо, а к северу за ними лежали полуварварские земли Чу, всё ещё неподконтрольные Чжоу, а к северу от земель Чу несла свои воды на восток большая река Янцзы.

Только Ананда ещё не знал об этом. Глядя на медленно, но верно высыхающие на палубной доске капли, он вспоминал, что согласился участвовать в авантюре брата, так и не наведя порядок в землях персидских племён.

*

Почти три с половиной года войско Александра моталось, как бревно на цепи, по западным сатрапиям персидского царства, зашибая насмерть всех, кто не успел увернуться, и разрушая обветшавшие стены, в которые заточил покорённые некогда народы отнюдь не нынешний Дарий. Иные из застенков рушились за миг до столкновения с таким тараном сами собой, с другими, как Тир, Газа, приходилось возиться месяцами, беря не силой удара, а массой, навалившись, пережав пальцем бревна сонную артерию города, заткнув разлохмаченным кляпом такого тарана его кровоточащую гортань, как женщина затыкает кровоточащее интимное место шерстяным тампоном, и ждать, ждать… Эти вот города-месячные, которые Александру приходилось затыкать, он впоследствии ставил раком и грязно надругался над ними. Народы же, понимавшие его великий замысел и поэтому сдававшиеся без боя, были им осчастливлены — например, в самых низовьях Нила царь заложил прекрасный город, в котором египетский народ мог одухотворить свою древнюю, иссохшую культуру мумий и песка, наполнив её загадочные пустоты молодым воздухом Эллады. Но… О, кровавый Арес, сколько же на распластавшемся по тверди земной чудовищном теле Ойкумены ещё городов-влагалищ, ждущих разлохмаченного тарана, ждущих греческого огня, ждущих быть исковерканными, разрушенными, испепелёнными, и не знающих, ни что они этого ждут, ни что они вообще ждут чего-либо?

Это, конечно, взгляд со стороны. Изнутри себя царь знал, что только одерживая победу за победой, он приближается к тому, чтобы сдаться единому. Ну, не знал, ладно — предполагал, что совершаемое им можно объяснить именно так. Да, наверняка всё это можно объяснить именно так. Иначе зачем Пёс вложил ему в голову такое объяснение? Должно же всякое объяснение хоть как-нибудь соответствовать хоть чему-нибудь в мире. Иначе зачем?…

Странный сон приснился Александру как-то ночью. Он вновь видел левый берег реки с совершенно не азиатским названием Пиндар, над которым возвышаются стены Исса. Только сейчас он будет находиться здесь один. Почти один, если не считать убегающего от него человека, в котором даже со спины можно было определить потерпевшего поражение властителя большого царства. Александр одним прыжком перемахивает разделяющее их расстояние, схватил беглеца за плечи и разворачивает лицом к себе. Это был не Дарий… Не по-персидски открытые уши, прямой нос, длинная борода, богато украшенная шапка с помпоном посреди плоского верха, шерстяная накидка с длинной бахромой, чего никогда не бывает у персов, а из-под неё торчат голые ноги — голые, без штанов, которые персы носят всегда. Александр хватается за меч, но едва это произойдёт, побеждённый царь тут же, корча довольно ехидную рожу, покажет ему вытянутый средний палец и как начнёт таять в воздухе! «А ты тоже растай», — вдруг произнёс чей-то голос. Александр определённым образом напрягается — он удивился, откуда же он знает, каким именно образом следует напрягаться, — и тут неизвестный ему царь начинает вновь приобретать резкие очертания, а окружающее пространство, напротив, исчезает. Незнакомый царь произносит на незнакомом языке довольно длинную речь, из которой Александру удастся выделить несколько повторяющихся слов: «Ашшур», «Шимту», «Арну», а завершает её подчёркнутое голосом говорившего имя: «Ашшурабанипал». Закончив речь, незнакомец вновь вытягивает средний палец, и Александр понимает, что не может пошевелиться. «Ну, ты же знаешь, что делать», — произнёс уже знакомый голос, и македонец действительно понимает, что следует делать дальше. Он легко выходит из собственного тела, затем посмотрит вниз и увидит под собой мелкий белый камешек. «Это и есть моё тело?» — проносится у него в мыслях (вот ведь ситуация: «в голове» уже не скажешь). Незнакомый царь, протянув руку, ставшую вдруг необычайно гибкой, хватает камешек и суёт его в рот. Тогда Александр устремляется прямиком на незнакомца, но проходит сквозь него. И видит, не оглядываясь, что незнакомца-то никакого нет. «Да ты победил царя!» — сказал знакомый голос, и это разбудило Александра. Он потянулся, открыл глаза, поднялся и вышел из палатки. Небо обрушилось на него светом звёзд. На луну, висящую довольно высоко над горизонтом, наползала зловещая полукруглая тень. «Затмение», — отметил про себя Александр, и вдруг его голову молнией пронзила мысль: «Всё, что было со мной до настоящего момента — тоже не более чем затмение».

Ай, молодец! Наконец-то он это понял! Я выхожу из него, зависаю над правым плечом и осматриваю тело снаружи. Крепко сложен, довольно ухожен, не смотря на походную обстановку, и в глазах появились признаки сознания. Пожалуй, есть смысл побыть здесь ещё. И я возвращаюсь в рамки тела.22

Утром Александр, вызвав к себе Каллисфена и прорицателя Аристандра, поведал им о затмении и о странном сне. Те просветили его, сообщив, что его войско, да и он сам, находится неподалёку от места, на котором располагалась столица ассирийского царства Ниневия, что затмение является дурным знаком скорее для персов, чем для него, Александра, и что по данным передовых отрядов разведки войско Дария уже близко.

Прошло несколько дней. Персы подтянулись к деревне Гавгамелы и как-то ночью принялись считаться. Горящие факелы заполнили всё пространство от реки Нифат до тёмной громады гор на горизонте. Даже если допустить, что каждый воин Дария для устрашения держал в руках по два факела, всё равно живой силы там было раз в десять больше, чем в македонском стане. Огни издавали слышный даже на таком расстоянии гул, чуть шевелясь, а может, это лишь казалось за счёт колыханий нагретого за день воздуха.

Вокруг Александра обеспокоено скучились приближённые. «Скажи, царь», — обратился к нему старший из стратегов Парменион, — «Не желаешь ли ты вести войско на персов прямо сейчас? Они ведь этого не ждут, да и нашим солдатам вблизи не будет видно, с каким многочисленным врагом они дерутся». «Моё дело маленькое, нам не город брать», — поддакнул Лимнопс, — «Но почему бы моим ребятам не пострелять по такой мишени из катапульт?» «Царь, ты ведь любишь необычные решения», — поддержал воинов философ Каллисфен, — «Вспомни Граник, вспомни хотя бы тот же Гордион. Напасть на врага ночью на такой войне — очень необычное решение».

Александр хотел согласиться, но я щекочу ему голосовые связки и устраиваю в голове небольшой переворот. Он откашлялся и произнёс: «Я не вор, и я не краду победы. Распустите-ка своих ребят проспаться». Произнёс — и шагнул из круга приближённых в сторону палатки.

В эту ночь Александр долго спал и хорошо выспался. Он проснулся не сам, как это бывало обычно, а был разбужен ещё более, чем вчера, обеспокоенным Парменионом. «Царь, ты спишь сном победителя», — сказал тот, увидев пробуждение владыки. «Хм», — говорю я, — «А я и есть победитель. Мне никуда не надо идти».

Когда Парменион вышел из палатки, Александр задумался над словами, которые произнесли его уста. Победитель? Некуда больше идти? Ну, положим, он не должен больше гоняться за персами. Но почему победитель? Кого это он победил? Ему недавно приснилось, что он победил царя. Не об этом ли говорил Диоген? Будто бы всё складно, но что это за сила, которая вот уже второй раз вложила в его уста не совсем понятные ему самому слова? Не та ли это сила, которую ему тоже предстоит победить?

Вот она, привычка всё подвергать сомнению, появившаяся в результате общения с философами! И я радуюсь такому вызову, и я вспоминаю, что я говорю в прошлом этому человеку устами Диогена. Всё, что ты сможешь отбросить, не есть ты. Попробуй отбросить меня. Когда ты убедишься в том, что это невозможно, ты поймёшь, что ты — это я. Впрочем, в глазах твоих солдат ты всё ещё царь. Продолжай войну, если они считают, что ты должен это делать.

Александр построил и осмотрел войско, прорицатель указал, как на знамение, на парящего над солдатами орла, и они, воодушевлённые этим, ринулись в бой. Персы, судя по всему, испугались — они отвернули красные от ночного бдения глаза и показали, похоже, вскоре будущие красными от крови спины ещё до того, как македонская конница приблизилась к ним вплотную. Первые удары копий действительно пришлись по спинам. Персы бежали, персы падали, мёртвые персы загораживали македонцам проход к ещё живым персам, Александру иногда приходилось побуждать старичка Букефала к довольно высокому и длинному прыжку через груду мёртвых тел, чтобы пробраться поближе к колеснице Дария. Колесница! Каким же старьём пользуются эти персы! Эллины уже веков пять как отказались от боевых колесниц и лишь по странной прихоти Зевса продолжают соревноваться в искусстве управления этим средством передвижения на Олимпийских играх. Колесница Дария III Кодомана была до самых осей завалена трупами и не могла сдвинуться с места. Однако, стоило Александру приблизиться к ней почти вплотную, Дарий овладел собой, вскочил на невесть откуда взявшуюся кобылу и поскакал прочь, цепляясь стременами за тела своих ближайших сподвижников…

Битва окончилась победой македонского войска. Дав своим солдатам небольшой отдых, Александр повёл их вдоль Тигра на юг, к Вавилону. Достойный город для того, чтобы сделать его столицей Ойкумены! Занять его — верный способ почувствовать себя владыкой мира. И не менее верный способ стать царём целиком и полностью, вытеснить из себя ту неподвластную пониманию силу, которая начинала завладевать Александром.

Ну давай, давай, спокойно улыбаюсь я. Пройдёт пара с небольшим тысяч лет, и люди назовут это вытеснением в бессознательное. А тебе отпущено ещё лет восемь на попытку забыть то, что ты наконец-то вспомнил — себя. Меня.

Я ещё раз спокойно улыбаюсь и принимаюсь снисходительно наблюдать, как человек, осознающий сейчас моё присутствие в себе, почти забытым движением отделяет от бороды прядь волос и накручивает её на средний палец правой руки.

*

На землях Мяо сейчас раннее утро, в Капилавасту ночь, в Элладе вечер, а народ Майя под жарким солнцем просит плачущий глаз Чака о ниспослании дождя. Поначалу интересно наблюдать за перемещением размытой границы света и тьмы по поверхности разноцветного шара. Эта полоса не шире травинки, но сколько, должно быть, людей захватывает она одновременно! Рассекая белёсые спирали облачности, оглушая полутьмой тяжёлую зелень приподнявшейся, должно быть, метров на пятьдесят над почвой растительности, она шествовала по поверхности этого геометрического тела испокон веков. Если допустить, что множество точек имеет историю, то в истории данного множества точек были времена, когда не было приподнявшейся над почвой растительности, были времена, когда не было облачности, были времена, когда не было здесь ни жидкой воды, ни твёрдой суши. Но граница тьмы и света возникла вмести с этим множеством — или лишь проявилась с его возникновением? Как и любая граница, она размыта, и поневоле возникает вопрос, а нет ли чёткого рубежа, отделяющего собственно границу от собственно области, ограничиваемой ей? Да нет, если такой рубеж и можно выделить, то тоже лишь весьма неопределённый, перетекающий из — в.

Свет — тоже весьма расплывчатая грань. По одну её сторону что-то очень тёплое и невидимое, обнимающее, обтекающее, и в силу этого не оставляющее теней, в свою очередь плавно переходящее в сущность, используя которую, люди где-то там, в далёком будущем, запросто общаются друг с другом, находясь по разные стороны от геометрического места точек; по другую — нечто режущее глаз, но также невидимое, а ещё дальше — сущность, и глаза не режущая, но проникающая сквозь тело человека, за счёт чего тоже не оставляющая теней; так что грань света и тени возможна лишь на грани тёплого и пронзающего.

Грань. Граница. Странная вещь. По сути, вещь, которой не существует. Игра ума, нуждающегося в понятиях, в определениях, то есть в ограничениях. А впрочем, предел, в отличие от границы, не предполагает существования чего-то по другую его сторону.

Интересно оказаться в центре этого геометрического множества точек. Вдруг понимаешь, что пересечена грань, что только позади неё имело смысл говорить о твёрдом и жидком, а здесь, чудовищно спрессованный и не имеющий возможности самостоятельно пошевелиться, подвергаешься загадочной для находящихся на поверхности людей не то диффузии, не то конвекции, и если там, снаружи, величественное можно лишь созерцать, испытывая чувства весьма скромные по сравнению с самим созерцаемым, то здесь участвуешь в величественном остатками собственного тела, не то размазанными по всему земному ядру, не то спрессованными в точку, не имеющую размеров, и это величественное скрежещет по клеточным стенкам нейронов изнутри, разрывает их и окончательно, доставляя тебе окончательную степень боли, разбрасывает с оглушающим чпоком в направлении бесконечности. Интересно продолжать переживать состояние, когда тела нет, а боль есть. Чем отличается тело от боли? Тем, что оно менее величественно. Чудовищные, тысячекилометровые, обладающие выходящей за грань ума массой, но почти нулевым здесь весом жернова кластеров, участвующих в конвекции, которые продолжают перемалывать остатки твоих нервных клеток на атомы, по сути своей больше похожи на боль, чем на тело. Тобой когда-то давно пройдена стадия, на который ты лопнул, как яйцо при варке, только что завершилась стадия, на которой вспыхивает, как бумага, твоя негорючая скорлупа, нынешнюю стадию описать немыслимо сложно. Деление на стадии, на этапы не имеет смысла. Здесь нет времени. Здесь нет границ.

И теперь, будучи на поверхности, пробегая освободившимися от тела прыжками по мыслям жрецов майя, иудейских священников и алтайских шаманов, по чувствам давно умерших шумерских военачальников-лугалей, по взглядам ещё не родившихся фламандских живописцев и русских космонавтов, по словам китайских мудрецов и эфиопских охотников, по шумам в головах египетских номархов и в сердцах пациентов американских платных клиник, по чётким суждениям собиравших коренья полулюдей и бессвязному бреду европейских схоластов, трогая освободившимся от рук касанием глиняные зиккураты и стеклобетонные небоскрёбы, тростниковые хижины и каменные стены крепостей, бросая освободившийся от глаз взгляд на руины Мачу-Пикчу и первые палатки клондайкских старателей, понимаешь, что и в этом мире нет никаких границ, кроме размытой границы света и тьмы. И оказавшись внутри этой границы, растворившись в её полумраке, став ей, чувствуешь, как это приятно — со скоростью от нуля на полюсах до сверхзвуковой на экваторе скользить трещиной улыбки по поверхности мира. Мир лопнул улыбкой — стало быть, созрел. Ты есть эта улыбка — стало быть, будешь собран (собрана?) в качестве урожая. А сейчас, всасывая войска, вбирая храмы, поглощая блудилища, ты окольцевала этот разноцветный шар, и где-то тебя называют «утро», а где-то «вечер», и благодаря тебе где-то говорят «ночь», а где-то «день», ты прямо сейчас, как и всегда, зажигаешь и гасишь звёзды над собой, ты, порождённая солнцем, засовываешь его, как факир, в ящик горизонта и достаёшь оттуда нетронутым. Лишённая всякого веса, ты тем не менее всегда имела склонность затекать во впадины, а до возвышенностей добираться в последнюю очередь. И вот, затекая размытым невесомым телом в одну из самых мельчайших впадин, ты, удивлённая, обнаруживаешь там нечто ещё более мелкое. Оно имеет грань — нет, скорее предел — и убеждено в том, что будет иметь его всегда. И в то же время оно само — грань. Грань между живым и мёртвым. И, осознавая вашу общность в свойстве быть гранью, ты втекаешь в него и растворяешься в нём — в зерне.

И осознавая себя в малом, ты понимаешь, что уже пришла (пришло?) в этот мир, и пора просыпаться окончательно. Какая-то очень большая часть тебя хранит огромную мёртвую силу, и малая часть тебя может ей воспользоваться. Если быть точным, то ты — это малая часть тебя. Изящно зависнув в чём-то твёрдом и клейком, ты ощущаешь сильный зуд в середине своего тела — это гормоны. Нижний и верхний кончики тебя приходят в едва заметное круговое движение, расшевеливая крупицы твёрдого и клейкого, и мельчайшие, едва ощутимые тобой частицы, из которых ты состояло ещё до того, как осознало себя, начинают делиться на ещё более мелкие, дробиться, измельчаясь, и делать твоё тельце переполненным. Удивлённое, ты пытаешься расправиться, и, чтобы вложить силы в это движение, начинаешь медленно поглощать твёрдое и клейкое, превращая его мёртвую силу в живую силу собственного роста. Оно становится мягче, но ты уже способно опираться само на себя, вместо того, чтобы изящно и беспомощно в нём болтаться. И вот кончики твоего тела настолько распухают от изобилия частиц, что подходят к пределу мира. Удивительно — это не предел, лишь грань. Стоило тебе совершить попытку того, о чём ты и не мечтало, грань оказывается податливой и заботливо лопается, предоставляя тебе возможность самому ощупать то, что находится за ней. Оно влажное, комковатое, пахнет сыростью, гнильцой и какими-то грибами. И ты вдруг понимаешь, что до сих пор висело в своём коконе, так сказать, вверх ногами, и что кончики твоего тела надобно изогнуть. И ещё вспоминаешь, что один из них должен тянуться к влаге, а другой — к свету. Странно: ты никогда не видело света, но вот понимаешь же, что он есть.

И это похоже на окончательное пробуждение.

*

— Скажи мне, Ананда, — завёл начинающую становиться привычной утреннюю беседу Сиддхартха, подставляя ногу судре, в числе обязанностей которого было надевать владыке обувь, — скажи мне как человек, знакомый с мудрецами, что это за тип, которого мы встретили вчера на краю деревни?

Глаза Ананды обратились к потолку; может быть, он пытался вспомнить, какого типа имел в виду его брат.

Деревня с труднопроизносимым местным названием, не то Киоку-Жень, не то Коку-Цзын, была первой в этих землях деревней, в которой Сиддхартха остановился на постой — прежде он останавливался в занятых им городах. А города царства Чу, надо сказать, брались легко, как комки местной белой глины — они сами просились в руки и позволяли мять себя как угодно гончару Гаутаме. И ему было приятно создавать из посещённых им городов некий большой царский сервиз на одну персону, но на бесчисленное количество блюд. Деревня же в сервиз не вписывалась, она скорее сама была блюдом, причём блюдом по-арийски пряным и по-чжоуски острым, поданным в одной из изваянных царём посудин. Второе за своё царствование блюдо позволил себе Сиддхартха — первым была деревня Урувела.

— Ананда, брат мой, вспомни: длинный, ушастый, седой, с редкими зубами и квадратным ртом.

— Ах, да. И с такой же золотистой кожей, как и у тебя.

— Да? Вот ведь как, не заметил.

— И очень красивые брови. Этот человек тоже показался тебе мудрецом?

— Ещё бы!

Ещё бы! Когда вчера утром Сиддхартха входил в деревню с отрядом конных арбалетчиков, этот тип не посторонился и не спрятался. Напротив, он подошёл к Сиддхартхе, не опасаясь охраны, и сказал на чистейшем и внятном пали: «А что, твой мальчик всё ещё щёлкает пальцами?» Царь опешил до такой степени, что дал типу уйти и потом весь остаток дня приходил в себя.

Этого человека надо было найти.

— Единственное, что я, кажется, знаю, — прервал раздумья брата Ананда, — родовое имя этого человека Ли.

— Ну и имена у них, однако!

— Знаешь, брат, ты не обижайся, но мне нравится даже больше, чем Сирватасиддхартха. У них был какой-то древний царь по имени У. А самая известная здесь книга называется И. А вот человек, в доме которого мы остановились — его зовут Ю. Гадатель Ю. Меньше ведь рот открывать приходится. А ты знаешь хотя бы одного из наших людей, который называется одним-единственным звуком?

— Хватит этих рассуждений об именах, — прервал Сиддхартха, недовольно поморщившись, — найди его и приведи ко мне.

— Привести мудреца к царю? Ты самонадеян, брат.

Зашуршала бамбуковая занавеска, прервав начавшийся ответ Сиддхартхи, и в помещение вошёл распорядитель и переводчик, носивший имя ещё более странное, чем У и Сирватасиддхартха, вместе взятые — Норбу Бампо.

— Хозаин, с тобой хочет говорит владелец дома Ю.

— Зови, — коротко ответил царь.

Вошёл Ю, низенький человечек с прикрытой дурацкой квадратной шапкой плешью и расчёсанной надвое бородой, растущей характерным для этого узкоглазого народа образом — только на подбородке, и начал что-то быстро говорить.

— Он выражает почтение цар, который принос спокой в Поднебесная, и говорит, что может оказат некоторая помош в поиски Ли.

— Какую помощь?

Норбу перевёл вопрос на птичий язык Ю, и тот, кивая и разводя руками, стал довольно пространно отвечать на него.

— Он говорит: он, Ю, гадател и может дат хороший совет по своя книга И.

Сиддхартха заметил, что в руках у Ю действительно находится переплетённая кожей книга, а мизинцем и безымянным пальцем правой руки он теребит стебель растения с перистыми мелко рассечёнными листьями. Как это он не выронил их, когда разводил руками!

— Он говорит, что не говорит, где искать Ли, а говорит, что надо делат в такой случай, — продолжил Норбу.

— Что делать кому? — уточнил Сиддхартха, — можешь сообщить ему, что я не делаю, а повелеваю.

Пощебетав с Ю, Норбу ответил царю:

— Он говорит: повелеват тоже делат. Кто ничего не делает, тот спит либо умер. Он говорит, что он, Ю, говорит, что делат цар Сыддхартха, потому что отвечает на вопрос Сыддхартха. Когда он отвечает на вопрос слуга, он говорит, что делат слуга.

— Ну, пусть так. Что же мне делать? Пусть он даст ответ.

Норбу что-то сказал Ю, и тот положил книгу на маленький столик, оставив в руках лишь стебель растения. Сиддхартха небрежно наблюдал за тем, как пальцы Ю начали перебирать пучки цветков на верхушке стебля и разделять их на группы по четыре, не слишком доверяя этим манипуляциям низенького человечка. Вдруг гадатель внимательно посмотрел на царя, приостановив движение пальцев, и что-то сказал.

— Он спрашивает: ты вед сорок восэм лет? — перевёл Норбу.

Гаутама удивлённо кивнул, и Ю продолжил перебирать грязно-белые соцветия. Не отрываясь от них, он прощебетал ещё что-то.

— Он говорит: ты родилса год петух, — перевёл Норбу, — сэйчас ты живёш хороший год, следующий год — плохой. Ещё он говорит: Ли, человек, который ты ищеш, сорок один год старше, чем ты, твои солдаты убили его сын, он приехал хоронит. Он родилса год дракон, дракон поймёт петух, петух поймёт дракон.

— А что такое дракон? — спросил Сиддхартха.

— Змея. С крылья и лапы, пускает огон.

— А, знаю. Это Макара.

— Какой Макара?

— На котором ездит Варуна.

Норбу хотел сказать, что он не знает никакого Макару, но тут Ю запел какую-то заунывную мантру, закатив глаза, и все обратили свои взоры к нему.

Гадатель снял с пояса висевшие на нём до того приборы и материалы и начал выводить кистью на разложенном им на столике куске шёлка фигуру из горизонтальных полос — внизу три сплошных, затем две прерванных посередине, затем ещё одна сплошная. Некоторое время при этом он продолжал петь, но всё тише и тише, пока не смолк совсем.

Закончив рисовать, Ю принялся объяснять этот знак, да так торопливо, что Норбу еле поспевал переводить:

— Он говорит: ты имееш внутри небо. Прекрати своё дело, ибо в колесо скоро выпадают спицы. Снаружи всо устойчиво и благоприятно, жди изменение из чужой дом. Надо перейти болшая река.

— И как это надо понимать? — после некоторой паузы спросил у Норбу Сиддхартха, но тут подал голос до поры безмолвствовавший Ананда:

— Это надо не понимать, а делать, брат. Колесо. Помнишь? Ты сам говорил, что твоё царство похоже на колесо.

— Слушай, спица, выпади сейчас, ладно? — произнёс Гаутама вместо ответа.

— Между прочим, ещё одна тонкость есть в этой книге И, — настырно продолжал Ананда, демонстрируя обширность своих познаний в местной культуре, — Эти вот шесть чёрточек обозначают шесть рангов людей. Четвёртая и пятая снизу — это царь и чакравартин, у тебя они как раз единственные прерванные.

— Да? А какой ранг обозначает верхняя черта?

— Мудрец.

— Знаете что? Идите вы все к такой-то матери с вашей книгой И, — сказал Сиддхартха и повернулся к собравшимся спиной, но не спины ли чаще всего выдают выражения наших лиц? Голос его дрогнул, и Ананда это прекрасно слышал, только не знал, можно ли сказать ещё что-нибудь, чтобы дрожь в голосе брата сменилась новой уверенностью.

Ю и Норбу зашуршали на выходе бамбуковой занавеской, первый вышел, а второй задержался на секунду.

— «И» значит перемена, цар, — бросил он через плечо и последовал за гадателем.

— Ладно, сто демонов вам в спину, Ананда, разыщи этого длинного старика и познакомь меня с ним, — усталым голосом произнёс Гаутама.

— Ты уверен, что ты этого хочешь, царь? — в тоне Ананды и сделанном им на последнем слове ударении звучала лёгкая издёвка.

— Когда я хочу, я всегда уверен, — Сиддхартха не поворачивался к брату, но тот мог видеть, как начали расправляться его плечи.

— Воля твоя. Кстати, тут поступили ещё кое-какие сведения о нём. Его зовут Ли Эр, он служит при дворе Чжоу хранителем царских бумаг и известен под псевдонимом Хакуян. А в кругах почитателей его зовут Лао Цзы.

— Вот и найди мне этого Лао Цзы, — сделал царь жест рукой, означающий, что Ананда может отправляться выполнять приказ, а затем добавил, — Ну и имена всё-таки у этих узкоглазых.

И когда Ананда вышел, Сиддхартха Гаутама задумался над тем, что вдруг вспомнил — над словами Ю, видом Ли и тем, как они соотносятся:

«Сорок восемь мне, на сорок один больше ему. Восемьдесят девять. Столько не живут! А этот, кабы не седые волосы, выглядел как юноша. Да что там — как ребёнок! Седой ребёнок. Мой ребёнок до сих пор щёлкает пальцами, потому что я уже не он. А Ли… Может быть, для того, чтобы не было в жизни такого дерьма, как у меня, достаточно до седых волос быть ребёнком?..»

*

Считается, что Александр умер спустя одиннадцать с небольшим лет после начала своего восточного похода. Мы с вами не будем спорить: да, одиннадцать с небольшим лет спустя после переправы через Геллеспонт что-то случилось. Осталось выяснить, что же это было — то, что молва называет смертью.

Начало лета в Вавилоне в тот год выдалось жарким. Травы пожелтели недели на три раньше обычного, тёрн и алыча, изредка встречающиеся среди финиковых пальм, отцвели до появления насекомых, и теперь их пустоцветы опали, а листья свернулись в сухие, тихо шуршащие на засыхающих ветвях трубочки. Нечистоты в сточных канавах сперва сохли, затем их корочка треснула (в тамошних краях подобную корочку, только большего масштаба, называют такыр), и вот теперь трещиноватый покров рассыпается в пыль, достаточно мухе коснуться его лапками, и пыль, разносимая ветром, покрывает равномерным слоем ворота Иштар, храм Мардука, дворец, занимаемый Александром, равно как и менее затейливые места. Хорошо сейчас ящерицам, сверчкам да тараканам, а вот среди овец начался мор. Ну, да велика ли беда, Вавилон город богатый.

Кроме тараканов и ящериц, хорошо и придворным Александра. Во дворце прохлада — теперь за этим не обязательно даже выходить на прогулку в висячие сады. Перс, нанятый на службу в качестве мудреца вместо казнённого по делу пажей Каллисфена, придумал какую-то систему водяного охлаждения дворцовых палат и покоев, и рабы, прежде махавшие опахалами, теперь качают мехами воду через трубы. Идея, несомненно, передовая, потому что теперь прохладно и прислуге. Не в том смысле, что она прохлаждается, нет, боги да упасут господ от такой «заботы» о рабах! Но теперь слуги, находящиеся в одном помещении с придворными, не потеют, а это значит, во-первых, что они не воняют, а во-вторых, что во дворце меньше мух, которых обычно привлекает запах потных тел.

Прохладно в палатах, прохладно в покоях, и в своём покое вот уже которую ночь подряд просыпается в холодном поту владыка Александр. Ему до мурашек на коже страшно оставаться один на один с так и не побеждённой им сущностью, которая считает, что она есть я. Да, я знаю , многим поначалу бывает страшно, но это уж какой-то больно затянувшийся случай.

Прошло больше года с тех пор, как Александр закончил воевать со всем миром, и его царство включает в себя огромное количество земель и народов, на западе трогая небо вершинами древних пирамид, а на востоке лаская двухсотлетние останки великого царства Гаутамы водами Инда. Царь отдыхает от побед, да только ну его на фиг, этот отдых, ведь походы были ему лучшим прикрытием от назойливого бытия упрямо не желающей исчезать сущности.

У Александра появилась привычка гулять по ночному Вавилону без охраны. Перемещаясь по тёмным улицам своей столицы, македонец то пытался думать о таящейся в нём сущности, то пробовал с ней договориться, но я не отвечало, продолжая просто пребывать в нём. Вот и сегодня.

В эту ночь Александр был на пределе — сколько можно! — кроме того, у него неистово зудело укушенное каким-то мерзким насекомым веко. И ведь надо же такому быть, его внутренний мир решил сыграть с ним какую-то особенно злую шутку: едва царь пытался позвать сущность, чтобы побеседовать с ней, его распухшее веко начинало зудеть ещё неистовей, доводя владыку до безумия. Когда, обратившись внутрь себя уже раз в пятый или шестой, македонец получил такой мощный ответ в глаз, что веко его задёргалось, и по щеке потекла пресная слеза, он в бешенстве пнул сапогом первую подвернувшуюся под ногу стену дома. Конечно, взвыл от боли — обстановка была не военная, и боль ощущалась на полную катушку, а из стены вылетело на мощёную серым булыжником дорогу несколько мелких белых камешков. Мелких белых камешков. Таких знакомых… Камешки… Полочки… Всё, что ты можешь отбросить — это не есть ты… Значит, всё, что ты не сможешь отбросить, это как раз и есть ты…

Что ж, решил Александр, если такая вот фигня, значит, теперь попробуем наоборот. От противного, так сказать. Попробуем отбросить царя Александра.

На следующий день он какими-то тайными путями отыскал очень похожего на него внешне бывшего солдата, а ныне умирающего от лихорадки нищего, и предложил ему пожить напоследок на полную катушку. Нищий удивился, но каково же было его изумление, когда владыка, полный решимости и явно знающий, что он говорит, заявил: «А я умру вместе с тобой». Нищий был вымыт, выбрит, переодет и тщательно проинструктирован, Александр ушёл в тень, а все, помогавшие ему найти полумёртвого двойника, были казнены по обвинению в заговоре.

Через несколько дней подменный владыка умер. Откровенно говоря, приближённые настолько порадовались смерти тирана, что даже забыли его похоронить, и лишь спустя месяц штатный прорицатель Аристандр по какому-то наитию объявил, что покойный как в жизни, так и в смерти был счастливее всех царей, и что обладателя его тела ждёт удача во власти. Началась драка за тело. Кто бы знал, как интересно было наблюдать носящиеся то туда, то сюда отряды охраны и траурные процессии, слоняясь по Вавилону! Наблюдая собственные похороны, я избавляюсь от остатков роли царя Александра, а когда это произошло окончательно, отправляюсь в путь. Последнее, что мне действительно очень хочется сделать, находясь в этом теле — встретиться с собакой Диогеном.

Я присоединяюсь к эскорту, организованному Птолемеем Лагом для сопровождения тела Александра (моего тела!!!) в Александрию Египетскую, назвавшись опытным проводником. Путь наш лежит по глухим местам, а царскими дорогами Птолемей послал куклу, которую затем перехватил Пердикка. Я, посмеявшись над этой суетой, когда в окрестностях Тира нас догнали слухи о том, как облапошили моего бывшего земляка, прощаюсь с моим полусгнившим освободителем, запечатанным в бочке мёда подобно ложке дёгтя, и бегу на север, в сторону Исса.

Странствовать оказывается весьма забавным занятием — кто знает, может быть потому, что оно практически бесцельно. Исключительно ради забавы я в уединении прохожу пешком обратно почти весь путь, проделанный царём Александром от Граника до Исса на коне и с войском, перепросматривая историю его войны, а доходя до Сард, не продолжаю путь на север в сторону Гавгамел, а иду на запад, к Элее. Особенно меня веселит всякий случай, когда мне удаётся выпросить у встречных милостыню, вот только слегка мешают в этом деле пережитки царской осанки. Не все верят, что я нищий.

В Элее я селюсь у рыбака по имени Трофим и учусь у него рыбачить. Хорошо, что мне досталось крепкое тело, так проще приобрести нужные навыки.

Пожив полгода у Трофима и скопив небольшое количество денег, я отправляюсь в Пергам и там нанимаюсь матросом на торговое судно, идущее в Афины. Два месяца плавания, пара бурь, один неудачный бунт команды и начавшаяся было эпидемия цинги — и я в городе любителей мудрости. Здесь многое изменилось. Кратет теперь славится как философ, хотя поговорив с ним, я узнаю, что он по прежнему давно себя таковым не считает. Между прочим, он меня признал и порадовался, что царь умер, вместе со мной.

Но самым волнующим для меня изменением в городе оказалось то, что умер Диоген. Умер он на следующий день после летнего солнцестояния, то есть день в день со мной, но не в Афинах, а в Коринфе, точнее, в гимнасии под названием Краний, что поблизости от этого города, и похоронен там же. Глиняная бочка у храма Кибелы теперь пуста.

Что ж, Кратет соглашается вместе со мной посетить могилу учителя, и мы с ним, сев на двух волов (я даже не удивляюсь, с чего это Кратет не запряг их в повозку или не воспользовался лошадьми), отправляемся по дороге, ведущей из Афин в Коринф через Истминский перешеек.

Дорога дальняя, погода постепенно налаживается, скоро будет год, как я умер. Монотонно трещат кузнечики, и наши волы, равномерно покачивая нас на своих спинах, почти в такт машут хвостами, отгоняя уже появившихся, но ещё редких слепней. Я вспоминаю времена, проведённые в Персии, когда я ещё был Александром, и вдруг отчётливо осознаю, что уже правил восточной оконечностью этой страны лет триста назад. Я был царевичем, братом великого владыки. Как же меня тогда звали? Впрочем, какая, фиг, разница…

Выходит, в чём-то прав покойник Пифагор? Есть перевоплощение??? А может быть… может быть, просто с одними мне легче отождествиться, чем с другими. Ну конечно, я же знаю, что Кратет осознаёт меня в себе. Я был им. Я есть он. Однако, в этом мире Кратет и Александр существовали одновременно и даже общались. Вот и сейчас вместе едем в Коринф — я и я.

А вот ещё интересное воспоминание. Я была девушкой небогатого аристократического рода, вставшей во главе мужчин, чтобы освободить свою страну от захватчиков. Это легко вспоминается: вокруг меня воины, пахнущие мужским потом, облачённые в кольчатые галльские доспехи, и в руках у них… По-моему, то же самое было у воинов моего брата, великого владыки. Называется арбалет. И именуют меня как-то странно — Жанна. По-моему, это еврейское мужское имя, произнесённое на галльский манер. Только вот в этом мире Жанна ещё не родилась. Разве не родилась? Ведь я же есть. Всё существует одновременно.

Ну вот, мы с Кратетом делаем остановку на ночлег. Ночи ещё прохладны, разводим костёр и греемся. Затем отходим ко сну, и что удивительно, продолжаем общаться и там. Утром выясняется, что это не иллюзия: нам снился общий сон.

Погода налаживается всё больше. Днём становится так тепло, что ступни ног моего тела, соприкасаясь с кожаными подошвами сандалий, потеют… Как, я ещё в сандалиях? В тех самых, украшенных золотыми пряжками?! О Афина Паллада, а я, идиот, недоумевал, отчего это мне так плохо подавали милостыню на дорогах Персии. Кстати о Персии… Я прекрасно помню, как чесалось веко у Александра в ту ночь, когда он принял в себе меня. Почему же ему понадобились мелкие белые камешки — знак снаружи? Всякое ощущение тела — знак. Потливость ног — тоже знак. И я, по очереди приподнимая ноги, расстёгиваю на сандалиях золотые пряжки. На фиг! К воронам! Одна за другой сандалии отправляются в дорожную пыль. Всё!!! Я свободен! Я свободен?..

Словно в ответ моим мыслям, в сумке тихонечко звякает миска. Нет, я ещё не свободен. Диоген как-то сказал Александру: мало перестать быть господином, надо ещё перестать быть рабом. Я достаю свою убогую глиняную миску из сумки и внимательно её разглядываю. Миска… Быть в миске… На фиг! К воронам! В отличие от сандалий, миска, ударившись об землю, бьётся на черепки.

Спустя пару дней пути мы достигаем Коринфа, и вот, перед Истминскими воротами, видим невысокую колонну и сидящего на ней пса. Оба — колонна и пёс — высечены из паросского мрамора.

Кратет слезает с вола, и я вижу, как он сгорбился за эти годы. Слезаю и я. Мы подходим к колонне.

У Кратета в сумке оказывается загодя припасённый довольно крупный бриллиант. Он берёт его в правую руку, обернув тряпочкой, чтобы не ободрать кожу об огранку, и приступает к работе. Это будет первая и единственная эпитафия на доселе молчаливой колонне.

Кратет выводит буквы старательно, бороздки делает глубокими и ровными, а закончив писать, забрасывает драгоценный камень в кусты и принимается забивать свежевыточенные бороздки почвой — для контраста. Я читаю:

1   2   3   4   5   6

Поиск по сайту:



База данных защищена авторским правом ©dogend.ru 2014
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Уроки, справочники, рефераты