Домой

Предлагаемый вашему вниманию текст содержит в себе ряд косвенных свидетельств о собственном происхождении




НазваниеПредлагаемый вашему вниманию текст содержит в себе ряд косвенных свидетельств о собственном происхождении
страница2/6
Дата15.02.2013
Размер1.19 Mb.
ТипДокументы
Подобные работы:
1   2   3   4   5   6

— Это не твоё дело, бывший философ, — резко ответил македонец, и столь же резко порозовели его щёки.

— Воля твоя, но я спрашиваю именно потому, что знаю, куда ты идёшь.

— А ты сейчас пойдёшь к воронам, если так много знаешь, — ещё более резко ответил Александр и покраснел до корней волос, — чем дольше я у тебя живу, тем больше у меня чешутся руки тебя казнить.

— Ты нетерпелив, царь. Обещаю, что умру обязательно. Когда-нибудь, — рука Кратета потянулась к бороде. Вдруг его губы искривились, быстрый смешок сорвался с них, фиванец вытянул средний палец, сжав остальные, и намотал на него приличный клок растительности.

— Вот что я делал до сих пор, не отдавая себе в этом отчёта, — победно сказал он и тут же задумался, — интересно, откуда это у меня?

— О чём это ты? — спросил Александр, подставляя рабу другую ногу.

— Говорю о своём, умалчиваю о нашем с тобой общем.

— Да? — Александр не нашёл ничего, что можно было бы прибавить, и принялся вертеть в руке и взвешивать на ней меч. Затем он нацепил его на пояс — всё-таки атрибут власти — и вышел.

Он опять направлялся к Псу. Почему? Потому что Пёс был прав.

— А вот и владыка Македонии вернулся, — язвительно прокомментировал его появление Диоген, вылезая из своей бочки, — А у меня для тебя новость.

— Какая новость?

— Для меня далеко не новая. Несколько лет назад оракул сказал мне, что я умру в один день с македонским царём. Правда, не сообщил, с каким именно. Вот ведь забавно, да?

Александр оказался не готов поддержать странное веселье этого странного человека и только сказал:

— Я пришёл, чтобы тебя послушать.

— Знаем мы вас. В прошлый раз ты приходил, чтобы на меня посмотреть, теперь — послушать, в следующий раз — пощупать, потом понюхать, облизать и всё такое.

На щеках царя заиграл нервный румянец.

— Поразительно, — сказал Диоген, — каждый раз, когда наш македонец чувствует себя героем, его лицо становится красным, как головка встающего члена.

Кулаки Александра сжимались, но когда сила сжатия переступала какой-то порог, он их судорожно разжимал. Почему-то никак нельзя было просто подойти к этому оборванцу и набить ему морду. Может быть, потому, что Пёс был прав. Услышав из его уст о страхе и детских проблемах, царь сделал над собой усилие и сказал себе то, что, если честно, боялся сказать раньше. Он просто стремится перестать бояться. А чего он боится? Чужого, незнакомого, неуправляемого. Вот так сознайся себе в этом — кто-нибудь догадается, что ты трус, пойдут слухи в войске, оно станет неуправляемым, а дальше — весь народ. И как это он мог так осмелеть, чтобы признаться себе в своём страхе? Но признание сделано, всё изменилось, и надо отыскать новый способ взять всё в свои руки. А Диоген не учит его ничему, только издевается, и это бесит.

Иные чувствуют себя не в своей миске. Александр чувствовал себя сейчас — просто в миске. Как обед.

— Ты знаешь анекдот про кулачного бойца? — весело подмигнул Пёс и рассказал историю про голову, которая такая маленькая, чтобы в неё труднее было попасть. Он очень живо изображал в лицах то вопрошающего мальчика, то пытающегося думать кулачного бойца.

— А ещё я туда ем! — радостно закончил Диоген и, секунду подумав, сделал Александру предложение:

— Так что можешь меня поколотить.

Никто и никогда ещё так не измывался над македонским царём, и ему хотелось выть от бессилия.

— Ты ведь, кстати, потомок Геракла, — вдруг стал серьёзным философ, — и, конечно, знаешь всё об его подвигах.

Александр насторожился. От этого человека можно было ждать чего угодно.

— А также, — продолжил Диоген, — Аристотель наверняка рассказывал тебе о подвигах Одиссея, Ахилла и других героев.

— Кстати, какого ты мнения об Аристотеле? — ухватился Александр за возможность поговорить о ком-то другом.

— О, этот человек знает очень много о жизни. Но, к сожалению, он не знает саму жизнь.

— А Платон?

— То же самое. Он знал всё о Боге, но не знал Бога.

— А…

— Довольно, — Пёс был серьёзен как никогда, — Скажи мне, что ты знаешь о жизни величайшего царя, создателя величайшего царства? Я говорю: «об его жизни», я не говорю: «его жизнь».

— Кир?

— Какой там Кир! Тому, о ком я говорю, все эти Киры, Камбизы и Дарии даже в подмётки не годятся.

— Кого же ты имеешь в виду? Какой-нибудь Синнахериб? Рамсес?

— Я гляжу, твои исторические познания не простираются намного дальше Инда. Садись и слушай. Речь пойдёт о Сиддхартхе Гаутаме.

*

Вообще-то, его звали Сирватасиддхартха. По-эллински это означает что-то вроде «совершенный во всех вещах» или «достигший предела». Сиддхартха — его сокращённое имя, а Гаутама — имя рода, из которого он происходил, точнее, имя предка — мудреца Готамы. Его царская династия же носила имя Сакиев.

Сиддхартха Гаутама родился на 2-м году 54-й олимпиады, то есть был современником Пифагора; когда ему было четыре года, умер Солон, а в его семнадцатилетие скончался Фалес. Его отец, царь Суддходана, правил небольшим, но крепко стоящим на ногах царством Капилавасту, и правил весьма мудро. Крестьяне, подвластные ему, получали обильные урожаи зерна, называемого рисом, торговцы — обильные урожаи металла, называемого золотом, жрецы — обильные урожаи сущности, называемой духовной властью. Лишь одно сообщество до поры не снимало своего урожая — это были воины, и урожай жидкости, называемой кровью, ко времени рождения Сиддхартхи ещё не созрел. И это было хорошо. Страна Капилавасту орошалась многочисленными полноводными реками, осенялась рощами магнолий и бальзаминов, и над всем этим, включая и самого царя Суддходану, царили горы Гималаи, самая меньшая среди которых выше нашего Олимпа. По стране бродили многочисленные мудрецы, и один из них по имени Асита Девала явился ко двору Суддходаны как раз в тот день, когда родился Сиддхартха.

Мать Сиддхартхи была такова, что о ней следовало бы рассказывать отдельно, и это будет удивительно красивая сказка. Эту сказку звали Майя — совсем как мать Гермеса. В ночь, когда она легла с Суддходаной и зачала Сиддхартху, ей приснился волшебный сон, будто бы ей во чрево вошёл белый слон с семью парами бивней. Сон стал достоянием царской семьи, и его, конечно же, рассказали Асите. Мудрец, услышав рассказ, пожелал осмотреть ребёнка и нашёл на его теле знаки избранности — 32 главных и 80 второстепенных. «Твоего сына ждёт особенная судьба», — сказал Асита царю, — если он изберёт земной путь, то станет царём всех царей, чакравартином, а если изберёт небесный путь, станет великим святым, санньясином».

Царь задумался. Какому владыке понравится, что его сын может стать бродягой, пусть даже и святым? Он видел, что мудрец собирается уйти, и понимал, что думать надо быстро, реагировать мгновенно. Но как реагировать, где найти подсказку? И Суддходана проявил способность быть мудрым — он расслабился и очистил свою голову от всего, что мешало этой подсказке появиться.

По легенде, она пришла от дворцового распорядителя. У него вышла какая-то заминка с рабами — возможно, раб, подносящий яства, попросту умер. И распорядитель подошёл к владыке с вопросом, не довольствуется ли тот прохладой, окружающей его. Суддходана вдруг почувствовал, что его, в самом деле, окружает приятная прохлада, и сообщил об этом распорядителю. Тот немедленно приказал опахальщику оставить своё опахало и прогнал его — как потом выяснилось, за пьянящим напитком и фруктами. «Вот оно, — понял Суддходана, — не говори другому о своих затруднениях и горестных мыслях». И он спросил Аситу о том, чего хотел получить меньше всего — как сделать, чтобы его сын стал санньясином. «Дай ему всё, пусть его тошнит от изобилия земных благ», — ответил Асита Девала и спокойно улыбнулся.

Теперь Суддходана точно знал, чего НЕ следует делать с сыном; возможно, этот момент оказался ключевым в жизни Сиддхартхи, возможно, именно эта ситуация, именно этот распорядитель, именно этот умерший раб…

Суддходана проявил себя не только как мудрый властитель, но и как знаток человеческих душ. Он отнял у сына все блага не сразу, а лишь по прошествии трёх лет — ведь это очень важно, чтобы в душе ребёнка успело запечатлеться, что богатство и роскошь, нега и безделье существуют в мире и иногда бывают доступны. Эти годы царь использовал для того, чтобы найти сыну должного приёмного отца. Лазутчики были разосланы во все концы страны Капилавасту, и они потрудились на славу.

*

— Скажи мне, Кратет, — завёл начинающую становиться привычной утреннюю беседу Александр, подставляя ногу рабу, в числе обязанностей которого было надевать владыке сандалии, — скажи мне, давно ли ты знаешь Диогена?

— Давно ли я знаю Пса? Об этом нельзя сказать «давно» или «недавно». То, что я знаю учителя, не принадлежит времени, — отвечал бывший философ, руки которого с сомкнутыми в замок пальцами пребывали на животе.

— Ну, хорошо, хорошо. Скажи, он всегда такой странный?

— Странный? — пальцы Кратета дрогнули, один из них сделал несколько круговых движений, — Что сейчас странно, завтра обязательно станет привычным. Посмотри на жителей Афин: теперь у них в моде косить под киников. У каждого двадцатого на плаще дырка, как у покойного Антисфена, у каждого десятого плащ сложен вдвое, как у Диогена. Ещё лет двадцать — и у каждого пятого на плащ будет пришита овечья шкура, как у меня. Так что все странности Диогена, как и любые обыкновения обычнейшего из граждан — это полная фигня.

— Фигня? — недоумевающе переспросил Александр, подставляя рабу другую ногу, — что это такое?

Кратет вытянул средний палец руки, сжав в кулак остальные, и показал эту комбинацию царю тыльной стороной руки от себя.

— Вот это видишь?

Александр побагровел до корней волос, но потом, видимо, взял себя в руки — багровый цвет лица стал сперва алым, затем розовым, а потом этот розовый румянец пропал с большей части лица, сосредоточившись на скулах.

— И что с того, что вижу? — спросил он с расстановкой.

— Всё, что загораживает от тебя этот космический знак, и есть фигня.

— Фигня, говоришь? — Александр не нашёл ничего, что можно было бы прибавить, и принялся вертеть в руке и взвешивать на ней меч. Затем он нацепил его на пояс — всё-таки атрибут власти — и вышел.

Он опять направлялся к Псу. Ибо кто кроме Пса мог рассказать ему чудесную историю царя Сиддхартхи Гаутамы, в которой, возможно, кроются ответы на болезненные для Александра вопросы? В конце концов, он внёс в стройный мир Александра сумятицу, он влез со своими дурацкими страхами, о которых можно было бы молчать всю жизнь — вот он пусть и внесёт хоть какой-нибудь порядок.

Не найдя философа ни у его глиняной бочки, ни где-либо ещё вблизи храма Кибелы, Александр принялся расспрашивать об его местонахождении у встречных граждан, и знавшие махали рукой куда-то в сторону не то Фив, не то Македонии, не то Олимпа, не то Полярной звезды.

Правда оказалась проще. Спустившись с Агоры в указанном направлении, пройдя через Керамик и выйдя за городские стены, царь нашёл Пса сидящим на берегу Кефиса. Глаза Диогена были закрыты, тело расслаблено, руки лежали на коленях ладонями вверх.

— Диоген, — позвал его Александр.

— Молчи, говорливый македонец, — тихо прервал его философ, — просто садись рядом и слушай голос реки.

— У меня нет на это времени, — голос царя, хоть и приобрёл полемическую нотку, стал тише, — мне надо многому научиться у тебя, а ведь скоро я покидаю Афины и отправляюсь завоёвывать Ойкумену.

— Ну и дурак. Зачем тебе это?

— Я завоюю мир, а затем буду почивать на лаврах, отдыхая от ратного труда.

— Врёшь. А впрочем, неважно. Я вот уже отдыхаю. Если хочешь научиться хотя бы малому, садись и слушай голос Кефиса.

Произнося всё это, Пёс не поворачивался к Александру, не открывал глаза, не изменял позу, не напрягался. Он продолжал слушать реку; просто в это звучание вплелась новая мелодия, которая очень хотела быть услышанной и настойчиво требовала ответа.

Но теперь эта царская мелодия утихла. Что было делать царю? Он присел рядом с Диогеном, он закрыл глаза, а главное — его рот замкнулся.

«Ну вот, я сижу рядом с Диогеном», — сказал про себя Александр и вдруг совершенно отчётливо услышал идущий из левой стороны собственной головы тихий и довольно скрипучий голос. «Ну и дурак», — сказал голос на чистейшем македонском языке. «Сам дурак», — ответил Александр про себя по-македонски, и вдруг до него дошло, что впервые в жизни он таким образом разговаривает сам с собой.

— Что, внутренний голос? — неожиданно спросил Диоген. Александр покрылся румянцем и сжал кулаки, но голова его клонилась всё ниже и ниже.

— Скажи, философ, я схожу с ума? Что мне с этим делать? — спросил он чуть слышно.

— Сперва скажи «да».

— Ну… Да.

— Не «ну да», а «да».

— Да.

— Громче! Уверенней!

— Да! Внутренний голос!

— Скажи мне, царь, когда к тебе приходит посланник, что ты с ним делаешь?

— Велю впустить и принимаю.

— Вот и сделай то же со своим внутренним голосом. Он — посланник от неизвестного тебе союзника. Когда узнаешь, что ему нужно, приходи ко мне, я готов быть твоим советником в таком деле. А пока — не мешай мне слушать реку.

Голос Диогена затих, а Александру только и оставалось, что встать и удалиться, размышляя над тем, как ему вновь поймать этот самый внутренний голос.

*

Лазутчики были разосланы во все концы страны Капилавасту, и они потрудились на славу. Сиддхартхе был подобран временный отец — бессемейный охотник, хоть и из другой варны, но без пороков.

Тут очень к месту будет рассказать о том, что такое варны.

Мы можем собраться в Ареопаге и большинством голосов назначить стратегом удачливого купца. Купцом может стать любой, даже кифаред (хоть они все и тупицы), а в кифареды можно переучить любого пастуха или гончара. Добродетельные среди нас дают вольную своим рабам, а самые добродетельные способны даже выкупить чужого, если тот — хороший человек.

У индийцев, к числу которых принадлежал и народ страны Капилавасту, всё не так. Их миф гласит, что боги создали людей неравными; из разных частей тела первого человека Пуруши боги сделали разные группы людей. Вот эти группы и есть варны. Человек рождается, живёт и умирает, будучи членом определённой варны. Если, скажем, твои предки происходят из ног Пуруши, то и ты никуда от этого не денешься — ты судра, раб.

Суддходана и его сын Сиддхартха были царями по происхождению, а значит, принадлежали к варне воинов. Охотник же принадлежал к более низкой варне купцов и ремесленников — их называли вайсиями — и, соответственно, мог вступать с воинами, кшатриями, только в очень ограниченные отношения, иначе его пришлось бы серьёзно наказать, а царь отмывался бы всю жизнь. Но Суддходана был не только мудрым владыкой, он был ещё и передовым человеком, лишённым предрассудков, а ради блага сына мог наступить на горло и сам себе, и всей системе варн. В конце концов, много ли ему хотелось? Всего лишь чтобы Сиддхартха стал достойнейшим представителем своей варны. Ведь это так важно — быть достойным…

Итак, трёх лет от роду Сиддхартха был отдан на воспитание одинокому охотнику по имени Вачьяхантара. Охотник учил его охотничьим премудростям — делать силки на птиц, ловушки на зверей, метко стрелять из лука, читать звериные следы, находить тропы и разводить огонь в лесу. Сиддхартха учился всему быстро и с удовольствием и к восьми годам, как ему казалось, мог бы заткнуть за пояс любого охотника, тем более что их в Индии не так уж много — ремесло охотника не уважаемое и никому не нужное, потому что мало кто из индийцев ест мясо. Приёмный отец царевича полностью обеспечивал себя сам и почти ни с кем не общался; лишь изредка жители нечастых в этих краях деревень просили его за мерку риса убить какого-нибудь бешеного тигра, который наведывался убивать крестьян.

Когда Сиддхартхе шёл девятый год, на одной из таких вылазок Вачьяхантару смертельно ранил разъярённый тигр. Солнце клонилось к закату, — а закат в тех краях очень, очень быстрый, — Сиддхартха рядом с хижиной, ставшей ему родной, упражнялся в стрельбе из своего маленького лука, и тут на тропе, выходящей из леса прямо к крыльцу жилища, появился тот, кого принц знал как отца, хотя иногда и подозревал, что он не его сын. Охотник плёлся на полусогнутых ногах, опираясь на обломок копья одной рукой, а другой придерживая что-то, что, как можно было различить среди ручьёв крови и лохмотьев одежды, вываливалось из живота. Мальчик испугался и не знал, что делать, он бросил лук и стрелы и оставался на месте, точно прикованный. «Смотри, — сказал охотник тихо и с трудом, — меня убил тигр. Знай, что ты не мой сын; ты сын кшатрия. Когда я умру…» Силы оставили его, он упал на землю, и обломок копья упал рядом с ним. Сиддхартха подошёл и встал около. «Огонь, огонь», — проговорил одинокий охотник. Мальчик бросился в хижину, чтобы достать из очага головню, но когда он вернулся, держа её в руках, его приёмный отец умер.

Сиддхартха не знал, что надо делать с мёртвым человеком, и совершенно не понимал, зачем умирающему мог понадобиться огонь. Мы-то знаем, что индийцы, подобно нашим предкам, сжигают покойников, а пепел развеивают над рекой, но Сиддхартха был ещё мал и почти всю свою пока недолгую жизнь прожил в лесу, в уединении. Он затащил тело Вачьяхантары в дом, уложил его на лежанку, ибо не хотел бросать на съедение зверей, а сам остался с маленьким луком в руках ночевать у порога.

Так прошло несколько ночей, а днями мальчик пытался добыть пищу. Но оказалось, что не всему он успел научиться: его руки чувствовали, как правильно делать ловушку, но глаза не находили, где её надо установить, он мог ногами нащупать тропу, но не мог различить, ведёт ли она к водопою, или в места звериной охоты, или на пастбище, или к логову, он мог развести огонь, но не умел его поддерживать и находить хорошие дрова, и найти в лесу дорогу домой мальчику было трудно — несколько раз он чуть не заблудился. Казалось, его тело умеет многое, но ему не хватает опытных глаз. Глаза Сиддхартхи умели делать хорошо только одно — находить цель для выстрела. Да, он отменно стрелял из лука. Вот только лук у него был маленький; из такого можно было убить лишь мелкую птицу или мышь. Проходили дни, мальчик питался мышами да пернатой мелочью, ночами охранял мёртвого, держа наготове свой детский лук, и не шла у него из головы мысль, что подлый тигр должен быть убит.

Долго ли, коротко ли, ребёнок понял, что худеет — он смог не только нащупать, но и увидеть торчащие под кожей рёбра. Да и стрелы из его лука не могли лететь так далеко, как прежде, хотя и прежде его детский лук бил совсем близко. Сиддхартха решил, что в одиночку ему не прокормиться и тем более не убить тигра, и решил идти к людям.

Когда он зашёл в хижину проститься с мёртвым охотником, то отшатнулся, такой смрад стоял в ней. Жирные мухи с громким жужжанием летали повсюду, а всё тело одинокого охотника кишело какими-то омерзительными червями.

«Да, не уберёг я тебя от зверей, крупный тебя убил, а теперь едят самые мелкие», — с раздирающей душу тоской подумал Сиддхартха и покинул хижину, бывшую его домом шесть лет. Он направлялся в деревню.

*

Александр молча подставил ногу рабу, в числе обязанностей которого было надевать владыке сандалии. Он был мрачен, мрачнее трагедий Софокла, и совершенно не расположен к привычной беседе с Кратетом. Не далее как вчера ему удалось вступить в диалог со своим внутренним голосом, о котором он впервые узнал при последней встрече с Псом. Много дней и ночей царь искал тишины и покоя, пытался сосредоточиться, расслабиться, уйти в себя. И чем же это обернулось?! Голос сказал ему, что он должен оставить свои встречи с Диогеном и отправляться в поход, а когда Александр по нарождающейся в результате общения с философами манере всё подвергать сомнению спросил у голоса, зачем ему, голосу, это нужно, тот ответил: «Я хочу твоей смерти». Смерти Александр до сих пор не боялся, хотя, возможно, он только так думал, впрочем, скорее он как раз подавлял мысли о том, то он боится смерти. Её ведь не покоришь, не подчинишь. Смерть никогда не станет потенциальным обедом. Зато ты её потенциальным обедом являешься всегда. И никто ещё из этой миски выскочить не смог. Но когда убить тебя хочет что-то внутри тебя … В смятении подставил он рабу другую ногу, а потом принялся рассеянно вертеть в руке и взвешивать на ней меч. Затем механически нацепил его на пояс и вышел.

Он направлялся к Псу и сегодня впервые точно знал, зачем ему это надо.

Найдя философа на задворках храма, Александр остолбенел: обнажённый Диоген сидел на своём плаще, а на его бёдрах восседала обнажённая женщина, обнимая его талию ногами, и он, придерживая её за ягодицы, ритмично перемещал её грациозное тело взад-вперёд.

— Ну что ты стоишь, как столб? — выпалил Пёс вместо приветствия, чередуя фразы с мощными вдохами и выдохами, — присоединяйся. Дай ей в рот, она ведь этого хочет. Правда, Хрисиппа?

Хрисиппа страстно закивала, и Александр, выйдя из оцепенения, неуверенно скинул плащ и хитон. Диоген звонко хлопнул женщину по ягодице, она слезла с его бёдер и встала на четвереньки, сладострастно прогибая спину.

Вряд ли Александр осознавал, что происходило с ним потом при участии этой пленительной красавицы, перед личиком которой он, кажется, опускался на колени (да, перед личиком, потому что с другой стороны, кажется, находился Диоген). Всё внимание македонца было приковано к пьянящим ощущениям в теле, и лишь на самом его, внимания, краешке постоянно удерживался образ её губ — они врезались ему в память сразу, когда ещё не были загорожены от его взора его же собственной плотью. Их уголки даже в сладострастном восторге были чуть опущены, как бы выражая лёгкую печаль, проистекающую от самой сути земной жизни.
1   2   3   4   5   6

Поиск по сайту:



База данных защищена авторским правом ©dogend.ru 2014
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Уроки, справочники, рефераты