Домой

Э. Фромм Душа человека. Забытый язык




НазваниеЭ. Фромм Душа человека. Забытый язык
страница1/3
Дата31.01.2013
Размер0.59 Mb.
ТипДокументы
Содержание
II. Природа языка символов
1. Миф об Эдипе
О рой могучих, грозноликих дев!
Богинь Почтенных
Рощу сильных, суровых дев...
3. Красная Шапочка
Подобные работы:
  1   2   3

Э.Фромм

Душа человека. Забытый язык.


Непонятый сон подобен нераспечатанному письму.

Талмуд


Сон снимает одежды обстоятельств, вооружает нас пугающей свободой, и всякое желание спе­шит обернуться действием. Опытный человек чи­тает свои сны, чтобы познать себя; возможно, он понимает их и не до конца, но улавливает суть.

Эмерсон


I. Введение

Если верить, что умный человек — это прежде всего тот, кто способен удивляться, то это утверждение — печальный комментарий по поводу ума современного человека. При всех достоинствах нашей высокой грамотности и всеобщего образования мы утратили этот дар — способность удивлять­ся. Считается, что все уже известно — если не нам самим, то какому-нибудь специалисту, которому полагается знать то, чего не знаем мы. В самом деле, удивляться неловко, это считается признаком низкого интеллекта. Даже дети удивля­ются редко или, по крайней мере, стараются этого не пока­зывать; с возрастом эта способность постепенно утрачивает­ся совсем. Мы думаем, что важнее всего найти правильный ответ, а задать правильный вопрос не так существенно.

Возможно, такая установка отчасти объясняет, почему сновидения, одно из наиболее загадочных явлений нашей жизни, так мало нас удивляют и ставят перед нами так мало вопросов. Все мы видим сны; не понимая своих снов, мы тем не менее ведем себя так, как будто с нами не происходит ничего странного, по крайней мере по сравнению с логич­ными и целенаправленными действиями, которые мы совер­шаем в состоянии бодрствования.

Когда мы бодрствуем, мы активны и рассудительны, мы готовы прилагать усилия, чтобы достичь своих целей и, если понадобится, защитить себя. Мы действуем и наблюдаем; мы смотрим на вещи со стороны, с точки зрения возмож­ности использовать их и манипулировать ими, хотя, возможно, мы видим их не такими, каковы они на самом деле. Но у нас часто не хватает воображения, и очень редко, за исклю­чением детей и поэтических натур, наше воображение спо­собно пойти дальше простого повторения сюжетов и ситуа­ций, являющихся частью нашего опыта. Мы ведем себя аде­кватно, но в каком-то смысле неинтересно. Сферу наблюда­емого днем мы называем «реальностью» и гордимся тем, что мы «реалисты» и разумно оперируем этой реальностью.

Во сне мы как бы бодрствуем, находясь в иной форме существования. Мы видим сны, создаем в своем воображении историй, никогда не происходившие наяву и порой даже ни на что не похожие. Порой мы видим себя героями, порой негодяями; иногда нам являются прекрасные видения, и мы испытываем ощущение счастья; часто нас охватывает жуткий страх. Но какова бы ни была наша роль, это наш сон, мы его авторы, мы создали этот сюжет.

Большинство сновидений имеет одну общую особенность: они не следуют законам логики, которым подчинено наше бодрствующее сознание. Категории времени и пространства теряют свое значение. Мы видим живыми людей, которые ужё умерли; мы являемся свидетелями событий, случившихся много лет назад. Два события, происходящие одновременно во сне, возможно, наяву не могли бы иметь место в одно и то же время. Так же мало мы обращаем внимания на законы пространства. Мы без труда мгновенно перемещаемся на дальнее расстояние или можем находиться одновременно в двух местах; во сне два разных человека могут соединиться в одном лице, и один человек может внезапно превратиться в другого. Во сне мы поистине творим мир, где утрачивают власть ограничения времени и пространства, которые опреде­ляют нашу деятельность в состоянии бодрствования.

Для сновидений характерна еще одна необычная особен­ность. Мы думаем о событиях и людях, о которых много лет не вспоминали и наяву, может быть, так бы и не вспомнили. Во сне они вдруг предстают старыми знакомыми, о которых мы часто думаем. В той, другой, ночной жизни мы словно открываем какой-то огромный запас опыта и воспоминаний, о существовании которого и не подозревали днем.

Несмотря на нее эти странности, сны кажутся нам реальностью, как и все, что происходит с нами во время бодрствования. Во сне не бывает «как будто». Сновидение — это на­стоящая жизнь, настолько реальная, что возникают два во­проса: что есть реальность? Откуда мы знаем, что то, что нам снится, — нереально, а то, что мы испытываем во время бодрствования, — реально? Эту мысль очень удачно выразил один китайский поэт: «Прошлой ночью мне снилось, что я бабочка, и теперь я не знаю, то ли я человек, которому при­снилось, что он бабочка, то ли я бабочка, которой снится, что она человек».

Когда мы просыпаемся, все эти яркие, живые пережива­ния, испытанные ночью, не просто исчезают, но порой даже припоминаются с большим трудом. Большинство снов забывается начисто: мы даже не помним, что во сне жили в этом другом мире. Некоторые сны мы еще смутно помним в момент пробуждения, но уже в следующую се­кунду они безвозвратно уходят из памяти. Лишь немногие из сновидений действительно запоминаются, именно их мы имеем в виду, когда говорим: «Мне приснился сон». Нас словно посещают добрые или злые духи, которые на рассвете внезапно исчезают, и мы почти не помним, что они здесь были, и не помним, как мы были поглощены общением с ними.

Но, пожалуй, самое удивительное — это то, что порожде­ния нашего спящего ума похожи на древнейшие творения человека — мифы.

Сейчас мифы едва ли вызывают у нас удивление. Если они стали респектабельными, составив часть нашей религии, мы относимся к ним с положенным уважением — впрочем, лишь внешним — как к почтенной традиции; если же они не освящены традицией, то мы считаем их отражением детско­го уровня мышления непросвещенных древних людей, не знавших наук. Так или иначе, игнорируя, презирая или по­читая мифы, мы считаем их принадлежностью некоего совершенно чуждого нашему мышлению мира. Тем не менее факт остается фактом: большинство сновидений имеют много общего с мифами как по форме, так и по содержа­нию, и мы сами, считая мифы странными и чуждыми днем, ночью обретаем способность к мифотворчеству.

Как и во сне, в мифе происходят драматические события, невозможные в мире, где правят законы времени и пространства: герой покидает свой дом и свой край, чтобы спас­ти мир, или бежит от своего предназначения и живет в же­лудке огромной рыбы; он умирает и воскресает; сказочная птица сгорает и вновь возникает из пепла, еще прекраснее, чем была.

Разумеется, разные люди создают разные мифы, точно так же как разные люди видят разные сны. Но, несмотря на эти различия, у всех мифов и всех сновидений есть нечто общее: они все «написаны» на одном языке — языке симво­лов.

Мифы вавилонян, индейцев, египтян, евреев, греков со­зданы на том же языке, что и мифы народов ашанти и трук. Сны какого-нибудь современного жителя Нью-Йорка или Парижа похожи на те, которые, по свидетельствам, снились людям, жившим несколько тысячелетий назад в Афинах или Иерусалиме. Сновидения древних и современных людей со­зданы на том же языке, что и мифы, авторы которых жили на заре истории.

Язык символов — это такой язык, с помощью которого внутренние переживания, чувства и мысли приобретают форму явственно осязаемых событий внешнего мира. Это язык, логика которого отлична от той, по чьим законам мы живем в дневное время; логика, в которой главенствующими категориями являются не время и пространство, а интенсив­ность и ассоциативность. Это единственный универсальный язык, изобретенный человечеством, единый для, всех культур во всей истории. Это язык со своей собственной граммати­кой и синтаксисом, который нужно понимать, если хочешь понять смысл мифов, сказок и снов.

Но современный человек уже не помнит этот язык. Прав­да, лишь тогда, когда бодрствует. Важно ли понимать его не только во сне?

Для людей прошлого, живших в развитых цивилизациях как Востока, так и Запада, ответ на этот вопрос был одно­значным. Для них сны и мифы были важнейшим выражени­ем души, и неспособность понимать их приравнивалась к неграмотности. И только в последние несколько столетий существования западной культуры эта установка изменилась. В лучшем случае мифы считались наивным порождением непросвещенного ума, созданным задолго до того, как человек совершил великие открытия законов природы и познал некоторые секреты ее мастерства.

Со снами дело обстоит еще хуже. С позиций современной просвещенности сны считаются абсолютной бессмыслицей, недостойной внимания взрослого человека, который занят такими важными вещами, как создание машин, и который считает себя «реалистом», поскольку ничего не видит, кроме реальных вещей, которые можно использовать в своих целях; современный человек — это реалист, придумавший отдельное слово для каждого типа автомобиля, но лишь одно слово «любовь», чтобы выразить самые разнообразные ду­шевные переживания.

Если бы все наши сны были приятными фантазиями, в которых исполнялись бы наши заветные желания, мы, может быть, относились бы к ним с большей приязнью. Но многие из них вызывают состояние тревоги; часто это кошмары, и, пробудившись, мы с радостью осознаем, что все это было лишь во сне. Порой и другие, не кошмарные сны нару­шают наш покой — из-за того, что не соответствуют тому четкому представлению, которое мы имеем о себе во время бодрствования. Во сне мы ненавидим людей, которых, как нам кажется, любим наяву, или любим тех, к кому, казалось бы, никогда не проявляли интереса. Во сне мы полны амби­ций, тогда как наяву убеждены в своей скромности, нам снится, что мы склоняемся перед кем-то и кому-то подчиня­емся, хотя наяву так гордимся своей независимостью. Но хуже всего то, что мы не понимаем своих снов, тогда как наяву мы уверены, что способны понять что угодно, стоит лишь подумать. Столкнувшись с таким неопровержимым доказательством ограниченности нашего сознания, мы избега­ем противоречия, заявив, что сны — это бессмыслица.

В последние несколько десятилетий в отношении к мифам и снам произошли глубокие изменения. Толчком для этих перемен в значительной степени послужили работы Фрейда. Начав с конкретной цели помочь больным, страдающим неврозами, понять причины своей болезни, Фрейд стал изучать сновидения как универсальное явление человеческой жизни, характерное как для больных, так и для здоровых людей. Он увидел, что сны существенно не отличаются от мифов и ска­зок, что понять язык первых — значит понять язык вторых.

И антропологи1 сосредоточились на исследовании мифов. Мифы собирались и изучались, и некоторым первопроход­цам в этой области, например Бахофену, удалось пролить новый свет на древнейшую историю человека.

Но наука о мифах и снах переживает еще пору младенче­ства. Она страдает от различных ограничений. С одной сто­роны, это определенный догматизм и консерватизм, порож­денный притязаниями различных школ психоанализа на единственно верное понимание языка символов. При этом мы перестаем видеть многосторонний характер языка симво­лов и пытаемся вместить его в прокрустово ложе единствен­ного способа мышления.

С другой стороны, толкование снов по-прежнему считает­ся уделом психиатра, лечащего неврозы. Я же считаю, что язык символов — это иностранный язык, которым должен владеть каждый. Умение понимать этот язык позволяет со­прикоснуться с одним из важнейших источников мудрос­ти - мифом, соприкоснуться с глубинными уровнями нашей собственной личности. Фактически это помогает нам проникнуть в специфический человеческий пласт духовной жизни, общий для всего человечества как по содержанию, так и по форме.

В Талмуде сказано: «Неразгаданный сон подобен нерас­печатанному письму». В самом деле, и сны, и мифы — важ­ные средства связи, идущие от нас к нам же. Если мы не по­нимаем языка, на котором они созданы, мимо нас проходит многое из того, что мы знаем и рассказываем самим себе в те часы, когда не заняты действиями с внешним миром.

^ II. Природа языка символов

Допустим, вы хотите объяснить кому-то, чем отличается на вкус белое вино от красного. На первый взгляд это очень просто. Вы очень хорошо представляете себе это отличие; так почему же должно быть нелегко объяснить это другому? Тем не менее оказывается невероятно трудно выразить это ощущаемое на вкус отличие словами. И вы, скорее всего, в конце концов скажете: «Послушай, я не могу тебе это объяс­нить. Лучше попробуй красное вино, а потом белое, и сам поймешь, в чем разница». Вы без труда найдете слова, чтобы объяснить устройство любой сложнейшей машины, но слова покажутся бесполезными, если понадобится описать простое вкусовое ощущение.

Не сталкиваемся ли мы с такой же трудностью, когда пытаемся объяснить, что мы чувствуем? Возьмем, например, состояние, когда мы испытываем чувство потерянности, опустошенности, когда все представляется в сером цвете, мир пугает, хотя на самом деле никакой опасности нет. Вам хочется рассказать о вашем состоянии другу (кому-нибудь), но вы вновь и вновь ловите себя на том, что с трудом подбираете слова, и в конце концов видите, что ничего из сказанного вами не го­дится для того, чтобы передать многочисленные оттенки вашего состояния. То же самое происходит и со снами. Ночью вам снится сон. Вы видите себя на окраине какого-то большого города перед самым рассветом, улицы пустынны, ездят лишь молочные фургоны, дома выглядят убого, все вокруг чужое, вам не на чем добраться до знакомых мест, откуда вы, должно быть, сюда попали. Когда вы просыпаетесь и вспоминаете свой сон, вы вдруг осознае­те, что во сне испытывали именно это чувство потерянности и серости, о котором накануне пытались рассказать своему другу. Перед вами предстала всего лишь картина, и вы на­блюдали ее менее секунды. И все же эта картина гораздо живее и точнее передаст ваше состояние, чем рассказ о нем. Картина, которую вы видите во сне, есть символ того, что вы чувствуете.

Что такое символ? Символ часто определяют как «нечто, являющееся обозначением чего-то другого». Это определе­ние кажется довольно неудачным, но тем не менее оно при­емлемо, если речь идет о символах, связанных с ощущения­ми: зрительными и слуховыми, обонятельными, осязатель­ными, обозначающими «нечто», выражающее наше внутрен­нее состояние, чувство или мысль. Такой символ — это нечто, находящееся вне нас и символизирующее нечто внут­ри нас. Язык символов — это язык, посредством которого мы выражаем наше внутреннее состояние так, как если бы оно было чувственным восприятием, как если бы оно было чем-то таким, что мы делаем, или чем-то, что делается с нами в окружающем материальном мире. Язык символов — это язык, в котором внешний мир есть символ внутреннего мира, символ души и разума.

Если считать, что символ есть «нечто, обозначающее нечто другое», возникает принципиальный вопрос: «В чем заключается специфическая взаимосвязь между символом и тем, что он символизирует?»

Отвечая на этот вопрос, можно выделить три типа символов: условные, случайные и универсальные. Из них только последние два типа выражают внутренние состояния так, как если бы они представляли собой нечто, воспринимаемое органами чувств, и только они содержат в себе элементы языка символов. Сейчас это станет понятно.

Условные символы — наиболее известный тип символов, поскольку мы используем их в повседневном языке. Если мы видим слово «стол» или слышим «стол», буквы с-т-о-л обозначают нечто другое. Они обозначают предмет — стол, — который можно увидеть, потрогать и использовать. Какая связь между словом «стол» и предметом «стол»?

____________________________________________________________________________________________

1 Термин «антропология» употребляется на Западе в более широком смысле, чем у нас: им охватывается не только изучение происхождения и физического строения человека, но и изучение обычаев и верований. – Примечание переводчика


Есть ли между ними какая-либо внутренняя связь? Очевидно, нет. Сам предмет не имеет ничего общего со звуковым ком­плексом «стол», и единственной причиной того, что это слово символизирует этот предмет, является условное соглашение называть этот предмет вот этим именем. Мы узнаем об этой связи в детстве, когда постоянно слышим это слово в связи с этим предметом, и в конце концов у нас формиру­ется устойчивая ассоциация, и мы не задумываясь отыскива­ем для этого предмета нужное название.

В то же время есть слова, вызывающие не только услов­ные ассоциации. Когда мы, например, говорим «фу-у», то движением губ как бы быстро разгоняем воздух. Так мы с помощью рта выражаем отвращение. Таким быстрым рассе­иванием воздуха мы имитируем и этим самым выражаем свое желание отогнать что-то от себя, избавиться от чего-то. Здесь, как и в некоторых других случаях, символ внутренне связан с чувством, которое он символизирует. Но даже если предположить, что первоначально происхождение многих или даже всех слов отражало некую подобную внутреннюю связь между символом и тем, что он символизирует, когда мы овладеваем языком, большинство слов уже лишено для нас этого значения.

Слова — не единственный пример условных символов, хотя и самый известный и распространенный. Условными символами могут быть и образы. Например, флаг может быть знаком какой-то страны, но при этом особый цвет флага не связан с самой страной, которую он представляет. Условно принято, что цвета служат обозначением опреде­ленной страны, и мы переводим зрительный образ флага в понятие этой страны опять же на основе условно сформиро­ванной ассоциации. Некоторые образы — символы — не со­всем условные. Например, крест. Крест может быть просто условным символом христианской церкви, и в этом смысле он не отличается от флага. Но специфическое содержание этого образа, связанное со смертью Христа и, кроме того, с взаимопроникновением плоскостей материи и духа, перено­сит связь между символом и тем, что он символизирует, за пределы простой условности.

Случайный символ — прямая противоположность условно­му символу, хотя у них есть одно общее: отсутствие внутрен­ней связи между самим символом и тем, что он символизирует. Допустим, с кем-то произошло в каком-то городе что-то неприятное. Когда человек услышит название этого горо­да, он сразу же свяжет его с неприятным переживанием, точно так же, как он связал бы его с ощущением радости, если бы ему в этом городе было хорошо. Совершенно очевидно, что в городе, как таковом, нет ничего ни удручающего, ни радостного. Именно личный опыт человека, связан­ный с этим городом, превращает его в символ того или иного настроения.

Такая же реакция может возникнуть в связи с каким-то домом, улицей, одеждой, пейзажем — с чем угодно, что од­нажды было связано с определенным настроением. Нам может, например, присниться, что мы попали в какой-то город. На самом деле во сне может не быть никакой связи между городом и каким-то особым настроением, мы видим только улицу или даже знаем только название города, мы спрашиваем себя, почему мы вдруг подумали во сне об этом городе, и, возможно, обнаруживаем, что, засыпая, испыты­вали чувства, похожие на те, которые символизируют для нас этот город. Образ, явившийся в сновидении, представля­ет это настроение, город «обозначает» чувства, когда-то там испытанные. Здесь связь между символом и символизируе­мым переживанием абсолютна случайна.

В отличие от условных символов случайный символ не может быть одним и тем же у разных людей, поскольку связь между событием и символом устанавливает сам человек. Поэтому случайные символы редко используются в мифах, сказках или художественных произведениях, созданных на языке символов, поскольку они не несут в себе никакого со­общения, разве что автор снабдит каждый символ длинным комментарием. Но в снах случайные символы встречаются часто, и ниже я объясню, как их понимать.

Универсальные символы — это такие символы, в которых между символом и тем, что он обозначает, есть внутренняя связь. Мы уже приводили пример сна об окраине города. Чувство, возникшее при виде пустынного, незнакомого, убо­гого пейзажа, в самом деле в значительной степени связано с состоянием потерянности и тревоги. Верно также и то, что, если бы мы никогда не бывали на окраине города, мы не смогли бы пользоваться этим символом, точно так же, как слово «стол» не имело бы для нас смысла, если бы мы ни­когда не видели стола. Этот символ имеет смысл только для городских жителей и бессмыслен для принадлежащих к культуре, где нет больших городов. Между тем в основе мно­гих универсальных символов лежат переживания, которые испытывал каждый. Возьмем, например, символ, связанный с огнем. Мы зачарованно смотрим на горящий очаг, и на нас производят впечатление определенные свойства огня. Преж­де всего это его подвижность. Он все время меняется, все время находится в движении, и тем не менее в нем есть по­стоянство. Он остается неизменным, беспрерывно меняясь. Он производит впечатление силы, энергичности, изящества и легкости. Он как бы танцует, и источник его энергии не­исчерпаем. Когда мы используем огонь в качестве символа, мы описываем внутреннее состояние, характеризующееся теми же элементами, которые составляют чувства, испыты­ваемые при виде огня; состояние энергичности, легкости, движения, изящества, радости — в этом чувстве доминирует то один, то другой из этих элементов.

В каком-то отношении сходен с этим и в то же время от­личен от него символ, связанный с водой — морем или рекой. Здесь тоже есть сочетание изменчивости и постоян­ства, непрерывного движения и все же — постоянства. Мы также отмечаем такие свойства, как подвижность, непрерыв­ность, энергичность. Но есть отличие: огонь — это удаль, быстрота, возбужденность, а вода — спокойствие, нетороп­ливость и устойчивость. В огне есть элемент неожиданности, в воде — элемент предопределенности. Вода тоже символи­зирует подвижность, но это нечто более «тяжелое», «нето­ропливое»; оно скорее успокаивает, чем возбуждает.

Неудивительно, что явления физического мира могут аде­кватно отражать внутреннее состояние, что материальный мир может служить символом мира духовного. Всем извест­но, что тело отражает внутреннее состояние. Когда мы раз­гневаны, кровь бросается в голову и мы краснеем, а от стра­ха, напротив, бледнеем; когда мы сердимся, сердце бьется сильнее; когда радуемся, общий тонус тела совсем иной, чем в неприятные минуты. Наше настроение настолько точно отражается, в выражении лица и чувства, которые мы испы­тываем, — в жестах и движениях, что окружающие лучше распознают наше состояние по мимике и жестам, чем по словам. В самом деле, тело — это символ, выражающий наше внутреннее состояние, а не аллегория. Глубокое и ис­тинное чувство и даже любая искренняя мысль отражаются во всем нашем организме. Для универсального символа характерна та же связь между душевным и физическим переживанием. Некоторые физические явления по своей природе вызывают определенные чувства и мысли, и мы выражаем эмоциональные переживания на языке физических состоя­ний, то есть символически.

Универсальные символы — единственный тип символов, в которых связь между символом и тем, что он символизиру­ет, неслучайна, а внутренне присуща самому символу. В ос­нове этого лежит ощущение тесной связи между чувством или мыслью, с одной стороны, и физическим состоянием — с другой. Такой символ можно назвать универсальным, по­тому что эта связь воспринимается всеми людьми одинаково; это отличает универсальные символы не только от слу­чайных, которые по своей природе индивидуальны, но и от условных символов, сфера распространения которых ограничена группой людей, принявших те же соглашения. В основе универсальных символов — свойства нашего тела, ощуще­ний и разума, характерные для каждого человека и, таким образом, не ограниченные одним индивидом или группой людей. Именно язык универсальных символов и есть един­ственный общий язык, созданный человечеством, тот язык, который люди забыли прежде, чем он смог стать универсаль­ным условным языком.

Нет надобности говорить о генетической предопределен­ности, чтобы объяснить универсальный характер символов. Каждый человек, тело и разум которого «устроены» так же, как у всего остального человечества, благодаря этим общече­ловеческим свойствам способен говорить на языке символов и понимать его. Нам не нужно учиться плакать, когда мы расстроены, или краснеть, когда рассержены; эти реакции присущи всем людям, независимо от расы или каких-либо других особенностей. Так же и язык символов: его не надо учить, его распространение не ограничивается какими-то группами людей. Об этом свидетельствует тот факт, что на языке символов создаются мифы и сны во всех культурах, от так называемых первобытных до высокоразвитых, таких, ка­кими были Древний Египет и Греция. Кроме того, символы, используемые в этих различных культурах, обнаруживают поразительное сходство, поскольку все они восходят к ос­новным ощущениям и эмоциям, которые испытывают все люди. Еще одним подтверждением служат проведенные недавно эксперименты, в которых люди, ничего не знающие о теории толкования снов, под гипнозом без труда истолковы­вали символы в своих сновидениях. Когда же их просили объяснить то же самое после того, как они вышли из гипно­тического состояния, они с недоумением говорили: «Наверное, это ничего не значит, это какая-то бессмыслица».

По поводу сказанного выше следует, однако, сделать одну оговорку. Значение некоторых символов может различаться в соответствии с их различной значимостью как реалий в разных культурах. Например, функция и значение солнца различны в северных и тропических странах. В северных странах, где воды в избытке, рост всего живого зависит от солнечного света. Солнце здесь — любящая, защищающая сила, дающая тепло и жизнь. На Ближнем Востоке, где со­лнце греет намного сильнее, это опасная сила, от нее даже исходит угроза, которой человек должен противостоять, в то время как вода воспринимается как источник жизни и глав­ное условие роста всего живого. Здесь можно говорить о диалектах всеобщего языка символов, определяемых разли­чиями в условиях жизни. Этим и объясняется, почему в раз­ных регионах некоторые символы имеют разные значения.

Другой особенностью языка символов, лежащей в иной плоскости, чем «диалекты», является то, что многие символы имеют не одно значение, в зависимости от различных переживаний, которые ассоциируются с одним и тем же физическим явлением. Возьмем снова символ, связанный с огнем. Огонь в очаге вызывает ощущение жизни, тепла и удовольствия. Но когда мы видим дом или лес в огне, у нас возникает чувство опасности и страха, беспомощности человека перед стихией. Таким образом, огонь может символи­чески выражать как ощущение жизни и радости, так и чувст­во страха, беспомощности или отражать склонность человека к разрушению. Так же обстоит дело и с символом, связан­ным с водой. Вода может быть огромной разрушительной силой во время шторма или когда разлившаяся река затопля­ет берега. Поэтому она может быть как символом ужаса и хаоса, так и символом покоя и умиротворенности.

Еще одной иллюстрацией этого принципа может быть символ долины. Долина между горами может вызывать чув­ство безопасности и покоя, защищенности от всякой угрозы извне. Но ограждающие горы могут также означать стены, которые не позволяют выбраться из этой долины, и, таким образом, долина становится символом изоляции, заточения. Каждое конкретное значение символа можно определить только исходя из общего контекста, в котором он возник, и с учетом доминирующих переживаний человека, использующего этот символ. Мы вернемся к этому вопросу, когда будем рассматривать символический характер снов.

Хорошим примером функции универсального символа может служить записанная на языке символов история, из­вестная почти каждому в западной культуре, — книга Ионы. Было к Ионе слово Господне: Бог повелел ему идти в Нине­вию и проповедовать ее жителям, чтобы они перестали творить злодеяния, иначе они должны будут погибнуть. Иона не мог не слышать голос Бога, ведь он был пророком. Но он пророк против своей воли: зная, что ему надлежит делать, он тем не менее пытается ослушаться Бога (или, можно сказать, голоса своей совести). Это человек, который равнодушен к другим людям. Он охотно подчиняется закону и порядку, но лишен способности любить.1

Как в этом библейском рассказе отражено то, что проис­ходит в душе Ионы?

Иона пришел в Иоппию и сел там на корабль, отправляв­шийся в Фарсис. В открытом море вдруг сделалась великая буря, корабельщики устрашились, а Иона спустился во внут­ренность корабля и крепко заснул. Моряки, решив, что, ве­роятно, Бог послал бурю, чтобы наказать одного из тех, кто был на борту, разбудили Иону, и он объявил им, что пытал­ся бежать от повеления Господня. Иона сказал, чтобы они бросили его в море, и тогда буря сразу утихнет. Моряки (преодолев жалость и испробовав другие способы спасения) в конце концов бросили Иону в море, и море тут же утихло. Иону проглотил большой кит, и он провел в его чреве три дня и три ночи. Он молил Бога освободить его из плена, и по велению Бога кит извергнул Иону на сушу; Иона пошел в Ниневию и исполнил волю Бога и тем самым спас жителей города.

Рассказ написан так, что кажется, будто эти события про­исходили на самом деле. Тем не менее он написан на языке символов, и все события — не что иное, как символы, выра­жающие внутреннее состояние героя. Здесь есть определен­ная цепочка действий-символов, следующих один за другим: взойти на корабль, спуститься в его внутренность, заснуть, попасть в море, попасть во чрево кита. Все эти символы вы­ражают одно и то же внутреннее состояние: защищенности и изоляции, надежного избавления от общения с другими людьми. То, что выражают эти символы, можно передать и другим символом: плод в утробе матери. Внутренность ко­рабля, глубокий сон, море, чрево кита — все эти образы вы­ражают одно и то же внутреннее состояние: сочетание защи­щенности и изоляции, хотя в реальной действительности это совершенно разные явления.

Внешне события рассказа развиваются в пространстве, и во времени: сначала Иона спустился в трюм, потом заснул, потом его бросили в море, потом его проглотил кит. Одно событие происходит вслед за другим, и, хотя некоторые из них явно неправдоподобны, весь рассказ логически согласо­ван во времени и в пространстве. Но если понять, что автор хотел передать не последовательность внешних событий, а внутреннее состояние человека, разрывающегося между своей совестью и желанием уйти от своего внутреннего голо­са, то становится ясно, что различные действия, следующие одно за другим, выражают одно и то же состояние героя, а развертывание событий во времени выражает нарастание силы одного и того же чувства. Пытаясь уклониться от исполне­ния своего долга по отношению к ближним, Иона изолирует себя все больше и больше, пока наконец во чреве кита этот элемент защищенности не сменяется элементом заточения, и он уже не может этого вынести и вынужден молить Бога, чтобы Бог освободил его из плена, куда он сам себя заточил. (Такой механизм очень характерен для неврозов. Человек принимает какую-то установку, которая должна защитить его от опасности; но потом эта установка перерастает грани­цы своей первоначальной функции защиты и превращается в симптом невроза, от которого человек старается освобо­диться.) Так, бегство Ионы к спасительной изоляции кон­чается страхом перед заточением, и он начинает свою жизнь вновь с того момента, когда он попытался пуститься в бегст­во.

Между видимой и скрытой логикой рассказа есть еще одно различие. В основе видимой логики — причинная связь внешних событий. Иона хочет уйти в море, потому что он хочет бежать от Бога, он засыпает, потому что устал, его выбрасывают за борт, потому что считают, что из-за него разыгралась буря, его проглатывает кит, потому что в море водятся киты, которые едят людей. Каждое событие обусловлено каким-то предыдущим событием. (Заключительная часть рассказа нереалистична, но не лишена логики.) Но скрытая логика событий совсем иная. Различные события связаны друг с другом по ассоциации с одним и тем же внутренним состоянием. То, что кажется причинно-следственной цепоч­кой внешних событий, есть выражение смены состояний души, находящихся между собой в ассоциативной внутрен­ней связи. Эта связь так же логична, как и последователь­ность внешних событий, но это уже другая логика. Мы смо­жем яснее представить себе суть этой логики — логики языка символов, — обратившись к анализу природы сновидений.

III. Природа сновидений

Взгляды на природу сновидений сильно изменялись от столетия к столетию и от культуры к культуре. Считают ли люди, что сны — это реальные события, происходящие с душой, лишенной во сне телесной оболочки, либо верят, что сны внушаются Богом или злыми духами; видят в сновиде­ниях выражение иррациональных страстей или, напротив, выражение высочайших помыслов и нравственных сил; одно в этих представлениях не вызывает сомнений: то, что сновидения считаются значимыми и имеющими какой-то смысл. Имеющими смысл, потому что в них содержится какое-то сообщение, которое можно понять, если иметь ключ к раз­гадке. Значимыми, поскольку нам обычно не снятся какие-то мелочи, даже если их можно передать на языке, скрываю­щем значимость сообщения, посылаемого сном, за ширмой незначительности.

____________________________________________________________________________________________

1 Ср. рассуждения об Ионе в книге Э. Фромма «Искусство любить», где этот рассказ рассматривается в аспекте смысла любви.


В последние столетия люди решительно отошли от подоб­ных представлений. Толкование сновидений причислили к области суеверий, и просвещенный, образованный человек, неважно, ученый или нет, не сомневался, что сновидения — это бессмысленное и ничего не значащее проявление дея­тельности мозга, в лучшем случае — реакция мозга на ощу­щения тела, испытываемые во сне.

И только Фрейд в начале ХХ столетия подтвердил правильность прежних представлений о том, что сновидения имеют и смысл, и значение; нам не снится то, что не является существенным отражением нашей внутренней жизни, и все сновидения можно понять, если знать ключ к их разгад­ке; толкование снов — это via regia1, главный путь к понима­нию подсознательного и пониманию наиболее мощных мотивов как патологического, так и нормального поведения. Фрейд не только определил природу сновидений, он настойчиво и непреклонно вновь и вновь подтверждал одно из ста­рейших представлений: сон есть осуществление иррацио­нальных желаний, подавляемых во время бодрствования.

Сейчас я не буду с этой точки зрения рассматривать тео­рию сновидений Фрейда и более ранние теории — я вернусь к этому в последующих главах, — а перейду к обсуждению природы сновидений в том плане, как я сумел ее понять благодаря работам Фрейда и исходя из собственного опыта человека, который видит и истолковывает сны.

Учитывая, что нет такого вида деятельности мозга, кото­рый не проявлялся бы во сне, я считаю, что единственным определением природы сновидений, которое не искажало и не сужало бы сущности этого явления, может быть лишь оп­ределение сна в широком смысле как выражения всякого вида умственной деятельности, происходящей во сне, имеющей опреде­ленный смысл и значение.

Очевидно, что это определение слишком широко, чтобы его можно было применить для понимания природы снов, если не уточнить смысл понятия «во сне» и особое воздейст­вие этого состояния на нашу умственную деятельность. Если выявить сущность этого воздействия, можно гораздо больше узнать о природе сновидений.

Физиологически состояние сна представляет собой усло­вие для восстановительных химических реакций в организме; запас энергии восстанавливается, в то время как орга­низм не совершает никаких действий и даже чувственное восприятие почти полностью отключено. В психологическом плане во сне приостанавливается осуществление главной функции, присущей периоду бодрствования: реагирования на окружающую действительность посредством восприятия и действий. Это различие между биологическими функциями

_______________________________________________________________________________________________

1 Царский путь (лат.)


‹…›


дом. Такая ситуация представлена символически в большин­стве народных сказок: ночью действуют призраки и духи, добрые и злые, но с рассветом они исчезают, и от их актив­ной деятельности не остается и следа.

Из этих рассуждений возникает ряд выводов о природе подсознания.

Подсознание — это нечто иное, чем мифический генети­ческий опыт, как считал Юнг, и чем вместилище иррацио­нальных сил либидо, как предполагал Фрейд. Вероятно, к его пониманию следует подходить, основываясь на принци­пе: «То, что мы думаем и чувствуем, зависит от того, что мы делаем».

Сознание — это деятельность мозга в состоянии, когда мы оперируем с внешним миром, то есть когда мы действу­ем. Подсознание — это то, что происходит в мозгу в состоя­нии, когда все наши связи с внешним миром отключены и мы обращены не к действию, а к восприятию себя. Подсо­знание — это то, что «работает», когда мы находимся в спе­цифическом состоянии — состоянии не деятельности; следовательно, характеризовать подсознание нужно, исходя из природы этого состояния. С другой стороны, сознание характеризуется, исходя из природы действия и функции обес­печения выживания, связанной с состоянием бодрствования.

«Подсознание» является подсознанием только по отноше­нию к «нормальному» состоянию активности. Когда мы го­ворим о «подсознании», то на самом деле имеем в виду нечто, что происходит в нашем мозгу помимо, вне работы разума, определяющей наши действия; таким образом, «под­сознание» воспринимается как нечто инородное, сродни призраку, нечто такое, что трудно удержать и о чем трудно вспомнить. Но во сне дневной мир отходит в область подсо­знания точно так же, как деятельность спящего мозга явля­ется подсознанием по отношению к состоянию бодрствова­ния. Термин «подсознание», как правило, используется ис­ключительно по отношению к дневной жизни и поэтому не отражает того факта, что и сознание, и подсознание — это всего лишь различные состояния внутренней жизни, соот­ветствующие различным состояниям физического существо­вания. Мне могут возразить, что в состоянии бодрствования мысли и чувства тоже не полностью ограничены категория­ми времени и пространства, что наше воображение позволя­ет нам думать о прошлых и будущих событиях как о проис­ходящих в настоящем, об удаленных предметах — как о на­ходящихся у нас перед глазами; что во время бодрствования восприятие объектов также не зависит ни от их физического присутствия, ни от сосуществования во времени; и, таким образом, исключение категорий времени и пространства яв­ляется не показателем того, что мы не бодрствуем, а показателем того, что мы размышляем и чувствуем, а не действуем. Я охотно отвечу на такое возражение; это поможет прояс­нить один существенный момент в моих рассуждениях.

Следует провести различие между содержанием мысли­тельного процесса и логическими категориями, которыми опе­рирует наше мышление. В то время как содержание наших мыслей при бодрствовании не подчиняется ограничениям пространства и времени, логические категории мышления носят пространственно-временной характер. Думая, напри­мер, о своем отце, я могу сказать, что в некоторых ситуациях его образ мыслей и действий сходен с моим. Это утвержде­ние логически верно. С другой стороны, если я скажу: «Я и есть мой отец», это высказывание «нелогично», потому что его невозможно понять с точки зрения физических явлений. Тем не менее с точки зрения внутреннего переживания это высказывание логично: оно выражает то, что я ощущаю свою идентичность с отцом. Логическое мышление в состоя­нии бодрствования подчиняется категориям, в основе кото­рых — особая форма существования, характеризующаяся тем, что мы связываем себя с окружающей действительнос­тью через понятия, выражающие действия. В состоянии сна, для которого характерно отсутствие даже потенциального действия, используются логические категории, которые от­носятся только к области восприятия себя. Так же обстоит дело и с чувственным восприятием. Когда в состоянии бодр­ствования я думаю о человеке, которого не видел 20 лет, я воспринимаю его как отсутствующего. Если мне этот чело­век снится, я воспринимаю его так, как будто он или она присутствует. Но «как будто присутствует» — это выражение моего восприятия в логических «дневных» категориях.


‹…›


Я в тюрьме и не могу выбраться на волю.

Позднее сновидение стало таким:

Я хочу пересечь границу, но у меня нет паспорта, и на гра­нице меня задерживают.


Потом еще:

Я в Европе в порту, мне нужно сесть на корабль, но кораб­лей нет, и я не знаю, как мне уехать.


Последний вариант сновидения такой:

Я в каком-то городе, у себя дома. Я хочу выйти на улицу. Я открываю дверь, она не поддается, я толкаю ее с силой — она открывается, и я выхожу.

Вес эти сновидения объединены одной темой. Это страх быть запертым, быть в заключении, не иметь возможности «выйти наружу». Что означает такой страх в жизни пациен­та — нам сейчас неважно. Но этот ряд сновидений показы­вает, что с годами страх сохранялся, однако становился все слабее: от тюрьмы до трудно открывающейся двери. Если сначала пациенту кажется, что он не может убежать, то в последнем сновидении он может, посильнее толкнув, открыть дверь и выйти наружу. Мы видим результат существенного развития человека, происшедшего за эти годы.

  1   2   3

Поиск по сайту:



База данных защищена авторским правом ©dogend.ru 2019
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Уроки, справочники, рефераты