Домой

Ялом И. Когда Ницше плакал/ Пер с англ. М. Будыниной




НазваниеЯлом И. Когда Ницше плакал/ Пер с англ. М. Будыниной
страница1/23
Дата30.01.2013
Размер4.21 Mb.
ТипДокументы
Содержание
Некоторые не могут осла­бить свои оковы — как не могут и спасти друзей своих.
21 октября 1882 года
Лу саломе
Те­перь для того, чтобы смотреть, ему не нужно было сосре­доточиваться. Теперь
Рихард вагнер
Четыре недели
Жилище на троих
Neue Freie Presse.
23 ноября 1882 года
Лу саломе
Надежда — это самое большое
Neue Freie Presse
Осталось самое интересное'.»
Человеческое, слиш­ком человеческое».
Письмо элизабет ницше фридриху ницше
Человеческое, слишком человеческое»
Той ночью, уже лежа в постели
Профессор фридрих ницше
Письмо от фридриха ницше петеру гасту
ЧТО? Ты собираешься ле­чить этого герра Мюллера от мигрени, а он будет лечить тебя от отчаяния
...
Полное содержание
Подобные работы:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23

Ирвинг Ялом.

Когда Ницше плакал.

Оглавление


Irvin D. YALOM

WHEN NIETZSCHE WEPT

Ялом И. Когда Ницше плакал/ Пер. с англ. М. Будыниной. — М.: Изд-во ЭКСМО-Пресс, 2001.— 416 с. (Серия «Искусство консуль­тирования»).

Автор многочисленных бестселлеров Ирвин Ялом представляет вашему вни­манию захватывающую смесь фактов и вымысла, драму о любви, судьбе и воле, разворачивающуюся на фоне интеллектуального брожения Вены девятнадцатого века, в преддверии зарождения психоанализа.

Незаурядный пациент... Талантливый лекарь, терзаемый мучениями... Тай­ный договор. Соединение этих элементов порождает незабываемую сагу будто бы имевших место взаимоотношений величайшего философа Европы (Ф. Ницше) и одного из отцов-основателей психоанализа (И. Брейера).

Ялом втягивает в действие не только Ницше и Брейера, но и Лу Саломе, «Анну О.» и молодого медика-интерна Зигмунда Фрейда.

Для широкого круга читателей.

^ Некоторые не могут осла­бить свои оковы — как не могут и спасти друзей своих.

Ты должен быть готов сжечь сам себя: как ты сможешь об­новиться, не став сначала пеп­лом?

«Так говорил Заратустра»

Глава 1


ПЕРЕЗВОН КОЛОКОЛОВ НА САН САЛЬВАТОРЕ ворвался в раздумья Йозефа Брейера. Он вытащил из жилет­ного кармана массивные золотые часы. Девять утра. Он снова перечитал маленькую открытку с серебряной кай­мой, которую получил днем ранее.

^ 21 октября 1882 года

Доктор Брейер,

Мне нужно встретиться с вами по неотложному делу. Бу­дущее немецкой философии под угрозой. Давайте встре­тимся завтра в девять утра в кафе Сорренто.

^ ЛУ САЛОМЕ

Какая наглая записка! Уже давно он не помнит такого нахального обращения. Он не знает никакой Лу Саломе. На конверте нет адреса. Невозможно сообщить этому человеку, что ему неудобно встречаться с ним в девять часов, что фрау Брейер не понравится завтракать в оди­ночестве, что доктор Брейер в отпуске и что его совсем не интересуют «неотложные дела»; ведь в самом деле — доктор Брейер приехал в Венецию именно для того, чтобы спрятаться ото всех неотложных дел.

Но он был там, в кафе Сорренто, в девять утра и всматривался в лица посетителей, размышляя, кто из них эта дерзкая Лу Саломе1.

— Еще кофе, сэр?

Брейер кивнул официанту, парнишке лет тринадца­ти-четырнадцати с влажными, гладко зачесанными на­зад черными волосами. Сколько же времени он провел в раздумьях? Он опять посмотрел на часы. Потрачено еще десять минут жизни. И на что потрачено? Он, как обыч­но, мечтал о Берте, красавице Берте, которая была его пациенткой последние два года. Он вспоминал ее драз­нящий голос: «Доктор Брейер, почему вы так боитесь меня?» Он вспоминал, как сказал ей, что больше не бу­дет лечить ее, а она тогда ответила: «Я подожду. Вы на­всегда останетесь моим единственным мужчиной».

Он оборвал себя: «Прекрати, ради бога! Прекрати ду­мать об этом! Открой глаза! Оглянись вокруг! Вернись в реальность!»

Брейер поднес к губам чашку, наслаждаясь ароматом крепкого кофе и вдыхая полной грудью морозный ок­тябрьский воздух Венеции. Он поднял голову и оглянул­ся. За остальными столиками кафе завтракали мужчины и женщины, в основном туристы и в основном пожилые. Некоторые в одной руке держали газету, а в другой — чашку кофе. Там, где кончались столики кафе, синевато-стальные голубиные стаи парили в воздухе и пикировали на землю. Неподвижную гладь Большого канала, в мер­цании которого отражались прекрасные дворцы, стоя­щие по обеим его сторонам, нарушала лишь гондола, плывущая у берега. Остальные гондолы еще спали, при­вязанные к покосившимся столбам, криво торчащим из вод канала, словно копья, небрежно брошенные чьей-то гигантской рукой.

«Да, вот именно, оглянись вокруг, дурачина ты эдакий! — говорил себе Брейер. — Люди приезжают в Вене­цию со всего мира — люди не хотят умирать, не будучи осененными этой божественной красотой. Сколько я упустил в своей жизни, — думал он, — из-за того, что просто не смотрел? Или смотрел, но не видел?»

Вчера он прогуливался в одиночестве по острову Мурано. Прошел целый час, но он так ничего и не увидел, ничего не заметил. Ни один образ не перешел с его сет­чатки в зрительный центр мозга. Все его внимание по­глощали мысли о Берте: ее обманчивая улыбка, обожа­ние, светящееся в ее глазах, тепло ее доверчивого тела, ее учащенное дыхание, которое он слышал, когда осмат­ривал ее или делал ей массаж. Эти образы обладали си­лой и жили своей собственной жизнью: стоило ему поте­рять бдительность, как они заполоняли его мозг и узур­пировали власть над воображением. «Неужели таков мой вечный удел? — думал он. — Неужели мне суждено быть лишь сценой, на которой разыгрывается нескончаемая драма воспоминаний о Берте?»

Кто-то поднялся из-за соседнего столика. Резкий скрежет металлических ножек стула по кирпичу заставил его поднять голову, и он еще раз огляделся в поисках Лу Саломе.

А вот и она! Женщина, идущая по Рива дель Карбон и входящая в кафе. Только она могла написать эту запис­ку, эта красивая женщина, высокая и стройная, закутан­ная в меха, властно шагающая прямо к нему, минуя сто­ящие вплотную столики. Когда она подошла ближе, Брейер увидел, что она была очень молода, кажется, еще моложе Берты, может быть, школьница. Но этот власт­ный облик — это что-то невероятное! Она далеко пой­дет!

Лу Саломе направлялась прямо к нему без тени со­мнения. Как она могла быть настолько уверена, что ей нужен именно он? Он поднял руку и поспешно отряхнул свою рыжеватую бороду, в которой могли запутаться крошки булочки, которую он ел на завтрак. Его правая рука одернула полу черного пиджака, чтобы он не топор­щился вокруг шеи. Когда между ними осталось несколь­ко шагов, она на мгновение остановилась и смело по­смотрела в его глаза.

В этот момент Брейер перестал думать обо всем. ^ Те­перь для того, чтобы смотреть, ему не нужно было сосре­доточиваться. Теперь сетчатка и зрительный центр функ­ционировали просто замечательно, не мешая образу Лу Саломе свободно проникать в его мозг. Она была жен­щиной необычайной красоты: высокий лоб, сильный, хорошо очерченный подбородок, яркие синие глаза, полные чувственные губы и небрежно расчесанные, от­ливающие серебром светлые волосы, собранные в сенти­ментальный высокий пучок, открывающий уши и длин­ную изящную шею. Особенно ему понравилось то, что некоторые пряди выбились из прически и беспорядочно торчали в разные стороны.

Еще три шага, и она стояла у его стола. «Доктор Брейер, я Лу Саломе. Можно?» — Она показала на стул и села так быстро, что Брейер. даже не успел оказать ей должный прием: встать, поклониться, поцеловать руку или предложить стул.

«Официант! Официант! — Брейер щелкнул пальца­ми. — Кофе для леди. Cafe latte?» Он взглянул на фройлен Саломе.

Она кивнула и, несмотря на утренний морозец, сняла свои меха: «Да, cafe latte».

Брейер и его гостья мгновение сидели молча. Затем Лу Саломе посмотрела ему прямо в глаза и произнесла: «Мой друг в отчаянии. Боюсь, он может убить себя в самое ближайшее время. Для меня это будет не только огромной потерей, но и сильнейшей личной трагедией, так как я в некоторой степени несу за это ответствен­ность. Я могу вынести это, справиться с этим. Но, — она наклонилась к нему, и ее голос стал мягче, — эта потеря станет потерей не только для меня: смерть этого челове­ка будет иметь самые серьезные последствия — это отра­зится на вас, на европейской культуре, на всех нас. По­верьте мне».

«Фройлен, вы, конечно же, преувеличиваете, — начал было говорить Брейер, но не смог произнести ни слова. Если бы перед ним сидела другая женщина, все это казалось бы подростковым максимализмом, но сейчас все было иначе, и слова эти стоило принять в расчет. Перед ее искренностью, перед исходящей от нее убежденнос­тью нельзя было устоять. — Кто этот человек, ваш друг? Я знаю его?»

«Пока нет! Но в свое время мы все узнаем его. Его зо­вут Фридрих Ницше. Может быть, письмо Рихарда Ваг­нера, адресованное профессору Ницше, сможет послу­жить рекомендацией для него. — Она достала письмо из сумочки, развернула его и протянула Брейеру: — Должна вам сказать, что Ницше не знает ни о том, что я здесь, ни о том, что это письмо у меня».

Последняя фраза фройлен Саломе заставила Брейера задуматься. «Следует ли мне читать это письмо? Этот профессор Ницше не знает, что она показывает его мне — он даже не знает, что это письмо у нее!»

Брейер гордился многими своими качествами. Он был лоялен и благороден. Его диагностический талант стал легендой: в Вене он был личным терапевтом таких великих ученых, художников и философов, как Брамс, Брюкке и Брентано. Ему было всего лишь сорок, а его имя гремело по всей Европе, и именитые люди Запада преодолевали долгий путь для того, чтобы получить его консультацию. Но более всего он гордился своей чест­ностью: ни разу в жизни он не совершил ни одного не­лицеприятного поступка. Он достоин порицания лишь за плотские мысли о Берте, которые должны были до­статься его жене, Матильде.

Так что он сомневался, стоит ли брать письмо из про­тянутой руки Лу Саломе. Но лишь мгновение. Еще один взгляд в ее чистейшие синие глаза — и он взял письмо. Оно было датировано 10 января 1872 и начиналось со слов «Мой друг Фридрих». Некоторые параграфы были обведены.

Вы подарили миру несравненную книгу. В ней звучит та абсолютная убежденность, которая говорит об истинной оригинальности. Как бы еще мы с женой смогли осознать, что же было самой горячей мечтой всей нашей жизни. А заключалась эта мечта в том, что в один прекрасный день придет кто-то извне и получит полную власть над на­шими сердцами и душами! Каждый из нас прочитал эту книгу дважды: один раз днем, в одиночестве, а потом вслух вечером. Мы просто дрались за обладание единственным экземпляром и очень жалеем, что так и не получили обе­щанную вторую копию.

Но ты болен! И ты сломлен? Если это так, с какой ра­достью я сделал бы что-нибудь, что смогло бы разрушить чары безнадежности! С чего мне начать? Мне ничего не остается, кроме как расточать признания в своем безого­ворочном восхищении тобой.

Прими, по крайней мере, мое послание с дружеским расположением, хотя это и не принесет тебе удовлетворе­ния.

С наилучшими пожеланиями твой

^ РИХАРД ВАГНЕР

Рихард Вагнер! При всей своей венской светскости, будучи хорошим знакомым этого величайшего человека своего времени, Брейер был ошеломлен. Письмо — и ка­кое письмо! — написанное рукой гения! Но он быстро взял себя в руки.

«Очень интересно, моя милая фройлен, но теперь, будьте так добры, скажите мне, что именно я могу для Вас сделать?»

Снова наклонившись вперед, Лу Саломе легонько на­крыла своей затянутой в перчатку рукой руку Брейера: «Ницше болен. Очень болен. Ему нужна ваша помощь».

«Но что у него за болезнь? Каковые ее симптомы?» Брейер, разгоряченный прикосновением ее руки, был рад получить возможность сесть на своего любимого конька.

«Головные боли. Самое главное — мучительные го­ловные боли. Длительные приступы тошноты. Угроза слепоты — его зрение постепенно ухудшается. И пробле­мы с желудком — иногда он не может есть несколько дней. И бессонница — ни одно лекарство не может подарить ему сон, поэтому он принимает опасные дозы мор­фия. И головокружения — иногда у него начиналась морская болезнь на твердой почве, и это продолжается несколько дней».

Брейер не первый раз слышал длинные списки симп­томов, и это не представляло для него особого интереса, ведь каждый день через его руки проходило от двадцати пяти до тридцати пациентов, и в Венецию он приехал именно для того, чтобы отдохнуть от всего этого. Но Лу Саломе была так настойчива, что он чувствовал себя обя­занным отнестись к этому случаю более внимательно.

«На ваш вопрос я могу дать лишь один ответ: да, ко­нечно, я осмотрю вашего друга. Это само собой разумеет­ся. Я же, в конце концов, терапевт. Но, пожалуйста, по­звольте теперь мне задать вопрос. Почему ваш друг не связался со мной напрямую? Почему он просто не от­правил запрос о консультации в мой офис в Вене?» — сказав это, Брейер оглянулся по сторонам в поисках официанта, чтобы попросить его принести счет, думая о том, как рада будет Матильда его скорому возвращению в отель.

Но отделаться от этой дерзкой женщины было не так-то просто. «Доктор Брейер, будьте добры, уделите мне еще несколько минут. Я не могу преувеличивать серьез­ность состояния Ницше, глубину его отчаяния».

«В этом я не сомневаюсь. Но я повторяю свой во­прос, фройлен Саломе: почему ваш друг не пришел на консультацию в мой венский офис? Или не посетил те­рапевта в Италии? Откуда он родом? Хотите, я дам ему направление к терапевту в его родном городе? И почему именно я? Кстати, как вы узнали, что я в Венеции? И что я покровительствую опере и восхищаюсь Вагнером?»

Лу Саломе невозмутимо улыбалась, пока Брейер за­брасывал ее вопросами. Эта улыбка становилась все бо­лее озорной, пока Брейер вел свой обстрел.

«Фройлен, вы улыбаетесь так, словно что-то скрывае­те от меня. Полагаю, такая юная леди, как вы, должна любить тайны!»

«Как много вопросов, доктор Брейер. Удивительно: мы разговариваем всего несколько минут, а возникло столько сложных вопросов. Это — верный повод для дальнейшего дискутирования. Давайте я расскажу вам поподробнее о нашем пациенте».

О нашем пациенте! Пока Брейер продолжал восхи­щаться ее смелостью, Лу Саломе продолжала: «Ницше исчерпал медицинские возможности Германии, Швей­царии и Италии. Ни один терапевт не смог понять, что с ним, или облегчить страдания. Он говорит, что за пос­ледние двадцать четыре месяца он встретился с двадца­тью четырьмя лучшими терапевтами Европы. Он поки­нул свой дом, покинул своих друзей, отказался от про­фессорского звания в институте. Он стал странником в поисках климата, который он мог бы вынести, в поисках одного или двух дней без боли».

Молодая женщина замолчала, чтобы отхлебнуть ко­фе, продолжая пристально смотреть на Брейера.

«Фройлен, я практикующий консультант и в своей практике я часто встречался с пациентами, чье состоя­ние было нетипичным или непонятным. Но давайте го­ворить начистоту: я не умею творить чудеса. В ситуации, подобной описанной вами, — слепота, головные боли, бессонница, головокружение, гастрит, слабость, — когда пациент уже консультировался с множеством велико­лепных терапевтов и этого оказалось недостаточно, ма­ловероятно, что я смогу стать больше, чем очередным высокопоставленным терапевтом».

Брейер откинулся на стуле, достал сигару и закурил ее. Он выпустил тонкую голубую струйку дыма, подо­ждал, пока он рассеется, и продолжил: «Однако, как бы то ни было, я предлагаю даже обследовать герра профес­сора Ницше в моем офисе. Но вполне может оказаться, что причина его болезни, которая кажется столь трудно­излечимой, и лекарство для ее лечения могут выходить за пределы возможностей медицины как науки образца 1882 года. Возможно, ваш друг родился на несколько по­колений раньше, чем следовало бы».

«Родился на несколько поколений раньше! — засмея­лась она. — Какое точное замечание, доктор Брейер. Как часто я слышала, как Ницше бурчит под нос именно эту фразу. Теперь я уверена, что именно вы должны стать его терапевтом».

Доктор Брейер собирался уходить, а перед его глаза­ми стоял образ Матильды, полностью одетой и нетерпе­ливо меряющей шагами гостиничный номер, но эта фра­за вызвала его интерес: «Почему?»

«Он часто называет себя «посмертным философом» — философом, которого мир еще не готов принять. И но­вая книга, которую он сейчас вынашивает, начинается именно с этой темы: философ, Заратустра, преисполнен­ный мудростью, решает просветить людей. Но никто не понимает его слов. Они не готовы к его появлению, и пророк, понимая, что пришел слишком рано, возвраща­ется в свое уединение».

«Фройлен, вы меня заинтриговали — я страстный по­клонник философии. Но сегодня я располагаю лишь ог­раниченным количеством времени, которого как раз хватит мне на то, чтобы услышать от вас прямой ответ на вопрос, почему ваш друг не может записаться ко мне на консультацию в Вене».

«Доктор Брейер, — Лу Саломе взглянула прямо в его глаза, — простите меня за неконкретность. Наверное, я слишком часто говорю обиняками. Мне всегда нрави­лось наслаждаться обществом великих умов мира сего, может, мне просто нравится коллекционировать их. Но я точно знаю, что я обладаю привилегией на общение с человеком вашего уровня, таким глубоким, как вы».

Брейер почувствовал, как его заливает краска гордос­ти. Он больше не мог выдерживать ее взгляд и отвел гла­за, как только она продолжила говорить:

«Я хочу сказать, моя вина в том, что я постоянно хожу вокруг да около только для того, чтобы провести с вами больше времени».

«Еще кофе, фройлен? — Брейер подал знак официан­ту: — И еще этих забавных круглых булочек. Вы когда-нибудь замечали разницу между немецкой и итальян­ской выпечкой? Позвольте мне изложить вам мою тео­рию о взаимосвязи хлеба и национального характера».

Итак, Брейер не спешил возвращаться к Матильде. Неспешно завтракая с Лу Саломе, он размышлял над иронией ситуации, в которой ему довелось оказаться. Удивительно: он приехал в Венецию, чтобы залечить раны, нанесенные прекрасной женщиной, а сейчас он сидит tete-a-tete с другой женщиной, еще более прекрас­ной. Он также отметил, что впервые за много месяцев одержимость Бертой покинула его разум.

«Похоже, — думал он, — я еще могу надеяться. Воз­можно, я могу воспользоваться этой женщиной для того, чтобы вытеснить из своей головы мысли о Берте. Не от­крыл ли я психологический эквивалент фармакологи­ческой терапии замещения? Легкое, неопасное лекарст­во вроде валерианы может заменить более опасное, на­пример морфий. Точно так же, может, замена Берты на Лу Саломе окажет благотворное воздействие! В конце концов, эта женщина более утонченная, более разумная. Берта — как бы это сказать? — предсексуальна, это несо­стоявшаяся женщина, ребенок, неуклюже ворочающий­ся в женском теле».

При этом Брейер понимал, что именно предсексуальная невинность Берты влекла его к ней. Обе женщины восхищали его: мысли о них согревали его чресла. И обе женщины пугали его: каждая несла в себе опасность, каждая по-своему. Лу Саломе пугала его своей силой, тем, что она могла сделать с ним. Берта пугала его своим подчинением, тем, что он мог сделать с ней. Он трепетал при мысли о том, как рисковал с Бертой, как близко он подошел к тому, чтобы попрать основополагающее пра­вило врачебной этики, разрушить себя, свою семью, всю свою жизнь.

Тем временем он был полностью поглощен разгово­ром и совершенно очарован этой молодой особой, которая составляла ему компанию во время завтрака, так что в конце концов именно она, а не он, вернулась к теме болезни ее друга, а именно — к замечанию Брейера о чу­десах медицины.

«Мне двадцать один год, доктор Брейер, и я больше не верю в чудеса. Я прекрасно понимаю, что безуспеш­ность усилий двадцати четырех прекрасных терапевтов может свидетельствовать только о том, что этим совре­менное медицинское знание ограничивается. Но не пой­мите меня неправильно! Я не тешу себя иллюзиями о том, что вы можете улучшить состояние здоровья Ниц­ше. Не это заставило меня обратиться к вам за помо­щью».

Брейер поставил чашку с кофе на стол и промокнул усы и бороду салфеткой. «Простите, фройлен, но теперь я совсем ничего не понимаю. Вы начали — разве не так? — с того, что сообщили мне о том, что моя помощь нужна вам для друга, который очень болен».

«Нет, доктор Брейер, я сказала, что мой друг в отчая­нии, что существует серьезная опасность того, что он может наложить на себя руки. И именно отчаяние про­фессора Ницше, а не его тело, я прошу вас вылечить».

«Но, фройлен, если физическое здоровье вашего дру­га приводит его в отчаяние, а у меня нет для него ника­ких медицинских средств, что мы можем сделать? Я не могу помочь душой больному».

Брейер заметил, что Лу Саломе кивнула, показывая, что узнала слова врача Макбета, и продолжил: «Фройлен Саломе, не существует лекарства от отчаяния, нет докто­ров для души. Я могу лишь порекомендовать один или несколько прекрасных лечебных курортов с минераль­ными источниками в Австрии или Италии. Или, может быть, обратиться к священнику или кому-либо еще, свя­занному с религией, к родственнику или, скажем, хоро­шему другу».

«Доктор Брейер, я знаю, вы можете больше. У меня есть шпион. Это мой брат Женя, он изучает медицину, и он посещал вашу клинику в начале этого года в Вене».

Женя Саломе! Брейер силился вспомнить это имя. Студентов было слишком много.

«От него я узнала, что вы любите Вагнера, что эту не­делю вы будете в отпуске и проведете его в Венеции, в отеле «Амали», и как вы выглядите. Но, что самое важ­ное, от него я узнала, что вы самый настоящий лекарь отчаяния. Прошлым летом он посетил неофициальную конференцию, во время которой вы рассказывали о том, как лечили молодую женщину, по имени Анна О., — женщину, которая была в отчаянии и которую вы выле­чили при помощи новой техники, «лечения словом», — терапии, основанной на разуме, на распутывании слож­ных психических связей. Женя говорит, что вы единст­венный терапевт в Европе, который может предложить самое настоящее психологическое лечение».

Анна О.! Услышав это имя, Брейер вздрогнул и про­лил кофе из чашки, которую он подносил к губам. Он вытер руки салфеткой, надеясь, что фройлен Саломе ни­чего не заметила. Анна О., Анна О.! Это невероятно! Куда ни глянь, везде он натыкался на Анну О. — тайное кодовое имя для Берты Паппенгейм. Преувеличенно ос­торожный, Брейер никогда не называл имена своих па­циентов, обсуждая их со студентами. Вместо настоящего имени он использовал псевдоним, который состоял из букв, предшествующих в алфавите инициалам пациента. Так, Б.П. (Берта Паппенгейм) превратилась в А. О., или Анну О.

«Вы произвели на Женю неотразимое впечатление, доктор Брейер. Говоря о вашей учебной конференции и лечении Анны О., он заметил, что ему досталась великая честь — находиться в свете сияния гения. Знаете, Женя не такой уж впечатлительный парень. Я никогда раньше не слышала, чтобы он говорил так. Тогда я поняла, что однажды я должна встретиться с вами, познакомиться с вами, может быть, учиться у вас. Но мое «однажды» при­обрело более четкие очертания, когда за последние два месяца состояние Ницше ухудшилось».

Брейер оглянулся. Большинство посетителей уже поели и ушли, но он сидел здесь, далеко-далеко от Берты, общаясь с ошеломляющей женщиной, которая появи­лась в его жизни благодаря Берте. Дрожь, ледяной озноб пронизал его. Неужели ему негде спрятаться от Берты?

«Фройлен, — Брейер прочистил горло и заставил себя продолжать разговор, — случай, о котором говорил ваш брат, был всего лишь единичной попыткой использова­ния пока только экспериментальной методики. Нет ни­каких причин полагать, что именно эта методика прине­сет пользу вашему другу. Но нет никаких причин ут­верждать и обратное».

«Почему вы так думаете, доктор Брейер?»

«Боюсь, время не позволяет мне дать вам простран­ный ответ. Так что сейчас я только скажу, что болезни Анны О. и вашего друга не имеют ничего общего. Она страдала истерией, и ее мучили конкретные симптомы, как, наверное, брат вам уже говорил. Мой подход заклю­чался в систематическом устранении симптомов посред­ством того, что я помогал пациенту под гипнозом вспом­нить забытую психическую травму, которая знаменует собой появление симптома. Если обнаружен конкрет­ный источник, симптом исчезает».

«Предположим, доктор Брейер, что отчаяние — это симптом. Разве вы не можете вылечить его таким же об­разом?»

«Отчаяние — это не медицинский симптом, фройлен; это неконкретное понятие, абстракция. Все симптомы Анны О. относились к той или иной конкретной части тела; каждый из них являлся результатом нарушения процессов интрацеребрального возбуждения и торможе­ния, возникшего на нервной почве. Насколько я понял, отчаяние вашего друга относится исключительно к сфе­ре мышления. Для лечения этого состояния лекарство еще не изобретено».

Впервые Лу Саломе засомневалась. «Но, доктор Брей­ер, — она снова накрыла его руку своей, — до того, как вы начали работать с Анной О., истерию нельзя было ле­чить психологическими средствами. Насколько я знаю, терапевты использовали только ванны и это ужасное ле­чение электрическими разрядами. Я уверена, что вы и только вы сможете создать новый вид терапии для Ницше».

Брейер вдруг заметил, сколько времени. Он должен был возвращаться к Матильде. «Фройлен, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вашему другу. Позвольте вручить вам мою визитную карточку. Я встречусь с ва­шим другом в Вене».

Она бросила быстрый взгляд на карточку, прежде чем убрать ее в кошелек.

«Доктор, боюсь, это будет не так-то просто. Ницше, скажем так, не будет склонным к сотрудничеству паци­ентом. На самом деле он даже не знает, что я говорю с вами. Это очень замкнутый и очень гордый человек. Он никогда не сможет признать, что ему требуется помощь».

«Но вы говорите, что он открыто заявляет о суициде».

«В каждом разговоре, в каждом письме. Но он не просит помощи. Если он узнает о нашем разговоре, он никогда мне этого не простит, и я уверена, что он отка­жется консультироваться с вами. Даже если мне каким-то образом удастся убедить его обратиться к вам за кон­сультацией, он ограничится своим физическим нездоро­вьем. Никогда, ни за что на свете, он не позволит себе просить вас облегчить его отчаяние. У него сложились четкие представления о силе и слабости».

Разочарованный, Брейер начал ощущать нетерпение. «Итак, фройлен, драма становится все более запутанной. Вы хотите, чтобы я встретился с неким профессором Ницше, которого вы считаете одним из величайших фи­лософов нашего века, и убедил его в том, что жизнь — или, по крайней мере, его жизнь — стоит того, чтобы жить. И более того — все это я должен устроить таким образом, чтобы наш философ ни о чем не догадался».

Лу Саломе кивнула головой, глубоко вздохнула и от­кинулась на спинку стула.

«Но как это можно сделать? — продолжал он. — Даже достичь первой цели — вылечить отчаяние, медицински­ми средствами не представляется возможным. Но это второе условие, чтобы я лечил пациента тайком, перево­дит наше предприятие в область фантастики. Может, есть и другие препятствия, которые вы не успели на­звать? Может, профессор Ницше говорит только на сан­скрите? Или отказывается покидать свою келью в Тибе­те?»

Брейера забавляла нелепость ситуации, но он заметил задумчивый вид Лу Саломе и быстро взял себя в руки. «Серьезно, фройлен, как я могу сделать это?»

«Теперь вы видите, доктор Брейер! Теперь вы видите, почему я выбрала вас, а не кого-нибудь менее известного!»

Колокола Сан Сальваторе отзвонили новый час. Де­сять утра. Матильда будет волноваться. Ах, если бы не она... Брейер снова подозвал официанта. Пока они жда­ли счет, Лу Саломе выдвинула необычное предложение.

«Доктор Брейер, позвольте пригласить вас завтра на обед. Как я уже говорила, я несу определенную личную ответственность за отчаяние профессора Ницше. Мне еще столько нужно вам рассказать!»

«Я сожалею, но завтра это будет невозможно. Не каж­дый день прекрасная женщина приглашает меня на обед, фройлен, но я не могу принять ваше приглашение. Я здесь с женой, так что было бы нежелательно остав­лять ее одну снова».

«Давайте я предложу другой план. Я пообещала бра­ту, что приеду навестить его в этом месяце. На самом де­ле, до последнего времени я планировала отправиться туда с Ницше. Позвольте мне сообщить вам дополни­тельную информацию, когда я буду в Вене. Помимо это­го, я постараюсь убедить Ницше обратиться к вам по по­воду ухудшения его физического здоровья».

Они вместе вышли из кафе. Официанты убирали со столов, в кафе появилось всего несколько посетителей. Только Брейер собрался удалиться, как Лу Саломе взяла его за руку и пошла с ним рядом.

«Доктор Брейер, этот час прошел слишком быстро. Я жадная, и я хочу провести с вами больше времени. Можно мне дойти с вами до вашего отеля?»

Эта смелая фраза, мужская, поразила Брейера; но в устах этой женщины все казалось верным, искренним — именно так люди должны говорить и жить. Если женщи­не нравится общество мужчины, то почему бы ей не взять его за руку и не предложить прогуляться с ней? Но какая бы женщина из тех, кого он знал, смогла бы про­изнести эти слова? Это была женщина совершенно дру­гого сорта. Эта женщина была свободна!

«Никогда не было мне настолько жаль отклонять при­глашение, — сказал Брейер, чуть сильнее прижимая ее руку. — Но мне пора возвращаться, и вернуться мне луч­ше одному. Моя любящая, но обеспокоенная жена будет ждать меня у окна, и мой долг — уважать ее чувства».

«Разумеется, но, — она освободила свою руку, чтобы встать с ним лицом к лицу — замкнувшаяся в себе, по-мужски сильная, — но мне слово «должен» кажется тя­желым и тягостным. Из всех своих обязанностей я оста­вила только одну — всегда оставаться свободной. Брак и весь этот антураж обладания и ревности порабощает дух. Я никогда не попаду под эту власть. Я надеюсь, доктор Брейер, что наступит время, когда мужчины и женщины не будут тиранизировать друг друга своими слабостями». Она развернулась с полной уверенностью в своем ско­ром возвращении. «AufWiedersehen. До следующей встре­чи—в Вене».
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23

Поиск по сайту:



База данных защищена авторским правом ©dogend.ru 2014
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Уроки, справочники, рефераты