Домой

Учебное пособие




НазваниеУчебное пособие
страница1/26
Дата29.01.2013
Размер4.99 Mb.
ТипУчебное пособие
Содержание
Русские писатели ХХ века
От авторов
Модернистская парадигма
Анна ахматова (1889-1966)
Марина цветаева (1892-1941)
Быть в грядущем лишь горсточкой пыли
О ты, шальное исчадие ночи белой!
Из строгого, стройного храма Ты вышла на визг площадей…
Ох, грибок ты мой, грибочек, белый груздь!
Небе мужском –
Времени! Вотще и всуе
Сергей есенин (1895-1925)
Борис пастернак (1890 — 1960)
Николай заболоцкий (1903 — 1958)
Евгений замятин (1884 —1937)
Михаил булгаков (1891 — 1940)
Дом с кремовыми шторами и оказались на чужбине. Бег в Крым, а оттуда в Константинополь в поисках нового Дома
Дома. Вместо него «подозрительная квартирка
Гаспаров Б.М.
Андрей платонов (1899 — 1951)
...
Полное содержание
Подобные работы:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26


Русская литература ХХ века


(1910 — 1950-х гг.)


ПЕРСОНАЛИИ


УЧЕБНОЕ ПОСОБИЕ


Минск 2006

УДК 82.

ББК 83.3 (2 Рос-Рус) я 729


Р 89


А в т о р ы:

Т. В. Алешка («А. Ахматова», «М. Цветаева», «С. Есенин»);

С. Я. Гончарова-Грабовская («Е. Замятин», «М. Булгаков»);

Г. Л. Нефагина («А. Платонов», «В. Набоков»);

И. С. Скоропанова («Модернистская парадигма в

русской литературе ХХ века», «Б. Пастернак», «Н. Заболоцкий»)


Рецензенты:

доктор филологических наук, профессор —

кандидат филологических наук, доцент —


^ Русские писатели ХХ века: Под ред. С. Я. Гончаровой Грабовской. — Мн.: Изд. БГУ 2006 — 343 с.


Р 89



Учебное пособие по русской литературе ХХ века (1910 — 1950-х гг.) отражают современный научный взгляд на творчество таких писателей, как Е. Замятин, М. Булгаков, А. Платонов, В. Набоков, А. Ахматова, Н. Заболоцкий, М. Цветаева, Б. Пастернак.

Издание предназначено для студентов филологических факультетов а также аспирантов, — всех, кто занимается русской литературой.



УДК 82.

ББК 83.3 (2 Рос=Рус)


© Гончарова-Грабовская С. Я. и др.

ISBN © БГУ, 2006


^ ОТ АВТОРОВ


В данном учебном пособии представлены имена известных русских писателей первой половины ХХ века, творчество которых в большей степени определялось художественной парадигмой модернизма. И в то же время продемонстрировало художественный синтез реалистических и модернистских принципов, уникальность авторского феномена.

Выбранный круг писателей: А. Ахматова, М. Цветаева, Н. Заболоцкий, Б. Пастернак, Е. Замятин, М. Булгаков, А. Платонов, В. Набоков  не исчерпывает литературного контекста указанного периода, но определяет его и соответствует типовой учебной программе «История русской литературы ХХ века» для высших учебных заведений по специальности 1  21 05 02  Русская филология.

В первом разделе учебного пособия прослежены тенденции развития модернистской литературы, отмечены ее особенности и закономерности, что поможет студентам обобщить и систематизировать знания по данной проблеме, сориентирует их на восприятие творчества писателей, отразивших идейно-эстетические принципы художественной системы модернизма.

В монографических разделах концептуально представлено творческое наследие писателя, отражающее его художественный мир, особенности стиля и поэтики. Дан анализ наиболее значимых произведений, акцентируется внимание на их проблематике и эстетической сущности.

Данное учебное пособие – труд коллективный, и каждый из авторов дал собственное представление о творчестве писателя, основанное на его личных убеждениях и педагогическом опыте.

Учебное пособие предназначено для самостоятельной работы студентов, а также может быть использовано для подготовки курсовых и дипломных работ, письменных работ, предусмотренных программой, так как содержит не только концептуальное освещение творческого наследия русских художников слова, но включает библиографические сведения.


^ МОДЕРНИСТСКАЯ ПАРАДИГМА

В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

ХХ ВЕКА

Модернизм — завершающее звено в развитии культуры эпохи модерна. Ее начало в России относят к петровским реформам, конец связывают с социально-историческими переменами на исходе второго тысячелетия.1 В этих широких рамках осуществляется модернизация русской жизни — переход от средневековых к современным ее формам. На протяжении ХVIII — ХIХ столетий в общественное сознание проникают идеалы Просвещения, ориентировавшие на прогресс европейского типа и создание в перспективе общества всеобщего благоденствия. Но Проект Просвещения в главных своих параметрах реализован не был. Возникшая капиталистическая система породила разочарование и кризис просвещенческого гуманизма с его абстрактно-рационалистическим антропоцентризмом.2 Но и вера в теоцентристскую христианскую догматику на протяжении Нового времени была подорвана.3 Девальвация прежних ценностей получила у Ф. Ницше кодовое обозначение «Бог умер». На рубеже XIX — XX вв. (на переломе от Нового времени к Новейшему) и происходит становление модернистской эпистемы, призванной заполнить образовавшийся духовный вакуум, дать жизни новое направление. Эту задачу решали совместными усилиями неклассическая философия, психоанализ, новое искусство.

Модернистская литература ориентируется на современные4 философские (метафизический идеализм А. Шопенгауэра, метафилософия В. Соловьева, модернизированный русский космизм, «философия жизни» Ф. Ницше и его последователей, теософия, антропософия Р. Штейнера, экзистенциализм М. Хайдеггера и К, «философия языка» и др.), научные (Н. Лобачевский, Г. Ф. Б. Риман, А. Энштейн, К. Циолковский, В. Вернадский, Г. Минковский, Н. Бор, В. Гейзенберг, С. Хокинг и др.), психоаналитические (фрейдизм, юнгианство) идеи и концепции, разрабатывает новую эстетическую платформу, манифестирующую отказ от принципов реализма, господствовавшего в русской литературе XIX в., и преломляющую тенденцию освобождения искусства от утвердившихся в нем канонов, крайними полюсами которой стали бестенденциозное самоценное искусство и «удвоенное» — синтезирующее искусство-философия. «Идеал отражения действительности и когнитивный пафос классического мировоззрения»1, характерный для реализма, сменяет стратегия демиургии — творение ранее не существовавшего и не существующего в окружающем мире, создаваемого воображением, мыслью, волей художника. Более того, искусство может рассматриваться как проект новой жизни2, а не только как эстетический феномен (значение его, следовательно, возрастает). Это влечет за собой отказ от мимесиса и находит выражение в моделировании возможных миров, имеющем концептуальный характер (П. Пикассо говорил, что изображает мир не таким, каким его видит, а каким мыслит). Осуществляется метафизическое, социальное, научно-техническое, естественнонаучное интеллектуальное конструирование, разрабатываются глобальные проекты всепланетарно-космического преображения и индивидуальные планы самореализации. Наибольшую популярность получают Проект Сверхчеловечества, Проект Духа, Проект Светлого Будущего (конкретизируемый также как Проект Социализма/Коммунизма), впечатляющие и завораживающие, но представляющие собой различные типы утопий (создателями в таковом качестве тем не менее не воспринимавшиеся).

Контуры мира и его объекты претерпевают транс (де)формацию, преломляя субъективное мировидение автора, его эстетические взгляды либо проективные устремления. Меняется хронотоп — в модернизме субъективное время и субъективное пространство. Соответственно обновляются язык и образная система. Эстетический критерий получает определяющее значение: жизнь оценивается не в категориях «добро — зло» (не всегда ясно, что считать добром, что злом3), а в категориях «прекрасное — безобразное» («гармония — хаос»).

Модернизм представлен большим количеством течений, школ, групп (символизм, импрессионизм, постсимволизм, постимпрессионизм, акмеизм, экспрессионизм, примитивизм, кубизм, дадаизм, футуризм, имажинизм, конструктивизм, сюрреализм, экзистенциальный модернизм, абсурдизм, «новый роман», конкретизм, некрореализм, младоимажинизм, неофутуризм, неопримитивизм, «наивное письмо», неоконструктивизм, «нематериальное искусство» (пневматизм), «ready made», метаметафоризм и др.) и в различных модификациях просуществовал в своем активном бытовании в мировой литературе вплоть до середины ХХ в., в России же — в силу особых причин (запреты, перерывы в развитии, потребность освоить «пропущенное», восстановить традицию) — и того дольше. Здесь модернизм обрел собственную национальную специфику и выдвинул немало ярких талантов, преобразивших искусство слова, хотя судьба его оказалась исключительно трудной.

Первый этап развития русской модернистской литературы, который можно обозначить как «культурный взрыв» (по Ю. Лотману), связан с эпохой Серебряного века. Пример концептуального миромоделирования подал символизм, для которого характерно воплощение идей в образах посредством использования системы символов; «символизм — искусство, основанное на символах»1. Г. Шпет даже считал символизм в большей мере философией, чем искусством. В символизме осуществляется их синтез; при этом на первый план выдвинулась познавательная функция искусства, ориентированного на миропонимание. В такой форме оно откликнулось на борьбу материализма и идеализма, усилив позиции последнего и обратившись к проблемам духовного бытия с опорой на новейшие метафизические концепции и в надежде решить глобальные проблемы человеческого существования, которые не смог решить материализм, а с ним — и материалистический в своей основе реализм.

«…Реалисты всегда являются простыми наблюдателями, символисты — всегда мыслители.

Реалисты охвачены, как прибоем, конкретной жизнью, за которой они не видят ничего, — символисты, отрешенные от реальной действительности, видят в ней только свою мечту, они смотрят на жизнь — из окна. Это потому, что каждый символист, хотя бы самый маленький, старше каждого реалиста, хотя бы самого большого. Один еще в рабстве у материи, другой ушел в сферу идеальности»2, — утверждал К. Бальмонт, заявлявший: «Сознание поэтов-реалистов не идет далее рамок земной жизни… Поэты-символисты никогда не теряют таинственной нити Ариадны, связывающей их с мировым лабиринтом хаоса, они всегда овеяны дуновениями, идущими из области запредельного…»1. И хотя не всегда символист связан именно с «запредельным», его интересует не русская, а мировая жизнь, ее «движущие силы», судьбы всего человечества — то, что нельзя непосредственно увидеть, а можно только помыслить, вообразить, концептуализировать. Однако в идеализме сознание концептуализирует результаты деятельности бессознательного. Как указывает В. Брюсов, символизм предполагает «постижение мира… не рассудочными путями»2. В действие приводятся внерациональные методы познания — мгновения экстаза, сверхчувственная интуиция, «прозрение в потустороннее». Открывшееся им художники-идеалисты воспринимают как откровение о тайнах мироздания, его мистериях.3 Настраивают на сверхчувственное умозрение и одновременно дают свой ключ к истолкованию открывшегося различные течения метафизического идеализма. На рубеже веков усиливается интерес к «наукам о духе», каковыми считались мистика, оккультизм, спиритизм, теософия, антропософия. Наиболее активно русскими символистами разрабатываются а) идеи метафизики искусства А. Шопенгауэра и раннего Ф. Ницше, б) концепция сверхчеловека и сверхчеловечества позднего Ф. Ницше, в) софиология В. Соловьева, — так или иначе созвучные идеям русского космизма. Но не только идея (религиозная, метафизическая, культурфилософская) владеет ими — они (если воспользоваться словами В. Соловьева) сами владеют и управляют ею.

«…С переменой сознательных представлений и понятий искусство приобрело новые средства и силы»1. В нем возникли «новые сочетания мыслей, красок и звуков»2. В символистском произведении органично слиты два плана — «скрытая отвлеченность» и «непосредственное конкретное его содержание»3, причем ни один из планов не подчинен другому (как в аллегории). Связывает оба плана система символов.

«Символ есть знак, или ознаменование»4, определенной идеи, выражающей универсальные представления о бытии через вещественное. Но символ — не просто иероглиф, передающий шифрованное сообщение; если же понимать его как иероглиф, то это иероглиф таинственный, многозначный, многосмысленный, указывает Вяч. Иванов. Так как никакое слово не может «покрыть» эту многозначность, в символизме предпочитается образная иносказательность. «Символика говорит исполненным намеков и недомолвок, нежным голосом сирены или глухим голосом сибиллы, вызывающим предчувствие»5. Поэтому характерная примета символистского стиля — импрессионизм. Импрессионист — «это художник, говорящий намеками, субъективно пережитыми, и частичными указаниями воссоздающий в других впечатление виденного им целого»6. А. Белый свидетельствует: «Образы превращаются в метод познания… Назначение их не вызвать чувство красоты, а развить способность самому видеть в явлениях жизни их прообразовательный смысл».7

Идеально выражает символ, по мысли создателей новой литературы, музыка как самое бесплотное из искусств. «Из символа брызжет музыка. Согласно А. Шопенгауэру, музыка выражает сущность Мировой Воли в ее чистом виде. Она минует сознание.<···>

Символ пробуждает музыку души. <···>

Дух музыки — показатель перевала сознания»1.

Ближе всего к музыке стоит поэзия, которая и доминирует в творчестве символистов. Резко возрастает в ней, уравниваясь со словом (семантикой), музыкально-фонетический аспект. Не обошло подобное воздействие и прозу («Симфонии» А. Белого). Сознательная недосказанность характерна и для символистской драматургии.

По типу «знаменования» символы бывают мистическими (у символистов они преобладают) и культурфилософскими.

Мистический символ — это знак «мира иного» в мире земном (Н. Бердяев); он соединяет «в е ч н о е с его пространственными и временными проявлениями» и дает «познание Платоновых идей»2. Другими словами, «мир иной» понимается как идеальный мир вечных идей (по Платону) и признается онтологически первичным по отношению к миру материальному в духе монадологии Г.-В. Лейбница.


Кладезь символа холодный

Учит нас красе небес3, —


писал Вяч. Иванов. При этом «видимое и невидимое, конечное и бесконечное, чувственно реальное и мистическое слиты в неразрывном единстве, как неотъемлемые признаки двух соприкасающихся между собой миров»4. Границы человеческого сознания раздвигаются для вмещения Вечного, осознания связи эмпирического (мира явлений) и божественного (…бытия), что сближает искусство с религией, «поскольку религия есть прежде всего чувствование связи всего сущего и смысла всяческой жизни»5; но в обязательном порядке предполагается творческое развитие религии (без чего она окостеневает), интерпретируемой с учетом знания «наук о духе».

Новые философско-эстетические установки порождают «теорию соответствий», мифопоэтику двоемирия, пристрастие к эзотерической тайнописи.

Символы культурфилософского типа призваны были выявить общий ход и направление движения человеческой цивилизации сквозь века (без отсылки к божественному предопределению), раскрыть роль религии и культуры и созданных ими ценностей как фактора, объединяющего людей и дающего стимул личному и историческому творчеству, а также — обозначить характер соотношения культуры и цивилизации и в этом контексте дать прогноз будущего. И в этом случае сильны роль предчувствий, озарений, ведутся поиски новых средств художественной выразительности. Литература становится более сложной, зашифрованной, интеллектуальной.

«Ни на одну минуту символист не выходит из законной области искусства»1, и в то же время символизм оценивается как нечто большее, чем искусство. «Новое искусство менее искусство. Оно — знамение, предтеча»2, — отмечал А. Белый. Согласно Эллису (Л. Кобылинскому), символизм — и эстетическое явление, и идейное переживание, отражающее переворот общего сознания, и теоретическое построение, обосновывающее путь глобального преображенияния мира и переход к новым формам бытия.3 В соответствии со своими взглядами писатели-символисты рубежа веков реализуют Проект Сверхчеловечества либо Проект Духа (Проект Богочеловечества), а иногда и совмещают их. Себя они видят духовными вождями общества — провидцами и мистагогами, жрецами и волхвами, мудрецами и теургами, которым открыто скрытое от других.

Знаковыми фигурами русского символизма явились Д. Мережковский, З. Гиппиус, К. Бальмонт, В. Брюсов, А. Блок, А. Белый, Вяч. Иванов, Ф. Сологуб, а его основными разновидностями, выявленными Эллисом, —


символизм моралистический,

символизм метафизический,

символизм чисто мистический,

символизм индивидуалистический,

символизм коллективно-соборный,

преимущественно с теократическим и


религиозно-общественным уклоном1.


Появившихся символистов нередко именовали ницшеанцами. Действительно, воздействие на их творчество философии Ф. Ницше, проявляющееся в том или ином отношении, исключительно. «Властителем наших дум и ковачем грядущего»2, — назвал Ф. Ницше в 1904 г. Вяч. Иванов.

Взгляд Ф. Ницше на мир как явление эстетическое — творение Первохудожника, играющего формами им созданного мира3, — предопределил приверженность символистов метафизике искусства. Отсюда проистекает их панэстетизм, поэтизация трансцендентной Красоты, каковой (по Платону) видится им истинная (идеальная) сущность и «нерушимая основа» мира (мира потустороннего, духовного), стремление уловить ее отблески на Земле. Они конструируют в своем творчестве мир феноменальный, мыслимый как истинная родина человечества, ищут гармонию за пределами достижимого на Земле.


Мне нужно то, чего нет на свете4, —


сказала об этом З. Гиппиус.

От Ф. Ницше идет и идея человека-артиста, собственную жизнь (а не только тексты) выстраивающего по законам эстетическим, превращающего ее в произведение искусства и тем самым приближающегося к истинному (с его точки зрения) бытию. Предметом особого размышления феномен человека-артиста станет у А. Блока (позже — у Б. Пастернака).

Концепция немецкого мыслителя о дуализме аполлоновского и дионисийского начал бытия и культуры продиктовала повышенный интерес символистов (прежде всего К. Бальмонта, Вяч. Иванова, А. Белого) к феномену дионисийства как мировой игре созидания и разрушения — аналогу становления, вечного возрождения и торжества жизни, беспрестанно умирающей и воскресающей. Дионис (Дионисий) у Ф. Ницше «являет в себе опьянение жизнью, восхищение ею»1, это символ «вечного круговращения мировой жизни, вечного возвращения всего существующего, радостное явление всемогущей силы жизни…»2. Дионис — «представитель музыки, но музыки не как реальной формы искусства, а как метафизического понятия… Познание сущности мира дает только Дионис, Аполлон же как “principium individuationis”, такого познания дать не может»3, — вслед за Ф. Ницше считали символисты. Вяч. Иванов видел в Дионисе «божественное всеединство Сущего в его жертвенном разлучении и страдательном пресуществлении во вселикое, призрачно колеблющееся между возникновением и исчезновением…»4.

Доминанта модернистского искусства — дионисийская.

Близким русским авторам оказалось и ницшевское «утверждение вечного сверх» (то есть сверхвозможного) — для него «любой предел был лишь заданием для преодоления»5, что резонировало с русским максимализмом и определяло жизненную позицию, например, А. Блока (позднее М. Цветаевой): «Всё или ничего».

Нашлись последователи и у позднего Ф. Ницше, преодолевшего влияние А. Шопенгауэра, отринувшего метафизику, выступившего создателем учения о сверхчеловеке и сверхчеловечестве. Если марксисты «сделали ставку на низшую касту»6, то Ф. Ницше — на высший тип личности и общество аристократического типа. Ницшевский сверхчеловек — это «прообраз предела, который доступен развитой личности»1. Ему присущи духовное и физическое могущество, воля к жизни и творчеству; своим величием он, согласно Ф. Ницше, превзойдет горе и море. Сверхчеловек не признает законы и мораль современной цивилизации, так как считает их враждебными жизни и калечащими человека, которого приучают быть функцией стада. Отсюда — присущий ему имморализм, стремление жить по собственным законам. В создании сверхчеловека и появлении в далеком будущем «народа избранного» — сверхчеловечества немецкий мыслитель видел главную цель мировой истории.

Наиболее привлекательными утопии позднего Ф. Ницше оказались для представителей индивидуалистического (по Эллису) символизма — К. Бальмонта и В. Брюсова.

У К. Бальмонта образ сверхчеловека модифицирован: это ницшеанец-метафизик, что свидетельствует о синтезе идей раннего и позднего Ф. Ницше с идеями А. Шопенгауэра и В. Соловьева. Поэт противопоставляет себя стадным людям, в своей безликости неотличимым друг от друга, живым мертвецам, влачащим бессмысленное существование («В домах»), и даже заявляет:


Я ненавижу человечество

И от него бегу, спеша.2


Подоплека ненависти к человечеству — любовь к сверхчеловечеству. Сверхчеловека видит К. Бальмонт в Лермонтове, Бодлере, В. Соловьеве, С. Прокофьеве, сверхчеловеческими качествами наделяет свое лирическое «я». Он аттестует себя «избранным», «стихийным гением», «полубогом вдохновенным», заявляет о своем стремлении «быть первым в мире». Свою избранность К. Бальмонт мотивирует тем он Поэт, которому нет равных, и Посвященный, владеющий эзотерическим знанием и тайной бытия:


Сперва я, как мудрец, беседовал с веками,

Потом свой дух вернул к первичной простоте,

Потом молчальником я приобщился к Браме

И утонул в бессмертной красоте.3


Видимый мир для К. Бальмонта — «картина без рамы» (художественное произведение), «ткань без предела» (род майи), скрывающая мир невидимый, идеальный, постигаемый путем мистического умозрения. Оттуда сияет для поэта Вечная Красота, отблески которой он различает во всем:


Мы только грезы Красоты,

Мы только капли в вечных чашах

Неотцветающих цветов,

Непогибающих садов.1


Широко использует К. Бальмонт символику намеков и иносказаний. Стихи поэта пронизаны переливами музыки — весь мир у него звучит. Музыка символизирует запредельную гармонию. Веря, что ему суждено вернуться на духовную родину, а на Земле он временно, К. Бальмонт жаждет упиться каждым мигом земного бытия, живет с предельным напряжением всех сил, словно одержим дионисийским экстазом. Поэт поэтизирует жизнь-горение — яркую, как Солнце («Будем как Солнце. Забудем о том…», «Гимн огню», «Гимн Солнцу»), хочет испытать все. Законом для него является собственная воля, точнее — своеволие. Свои устремления и порывы, в том, числе губительные для других, К. Бальмонт оправдывает правом сверхчеловека на абсолютную свободу, неподвластность общепринятому («Воля», «Один из итогов»). Он вызывающе демонстрирует свой имморализм («Голос Дьявола», «Скрижали»). В пику известной христианской моральной заповеди К. Бальмонт декламирует любовь не к ближнему, а к дальнему — тому новому типу человека, о появлении которого мечтал («Дальним близким»). В тяготении к «обеим безднам» видит поэт не раздвоенность натуры, а ее цельность. Характеристика лирического героя основана на гиперболе и антитезе; он отождествляется то с жизнью, то со смертью, то с пропастью, то с вершиной, то с солнцем, то с ветром, то с бурей, то с тишиной, то с холодом, то огнем, то со снегом, то с маем, то с Люцифером, то со «светлым богом». Его поэтизации служит и красочность словесной палитры.

Такого законченного типа ницшеанца, выступающего от своего собственного лица, русская литература до К. Бальмонта не знала. Он одновременно притягивал и пугал, восхищал и отталкивал.

Более замаскировано ницшеанство В. Брюсова, хотя в его лирическом герое так или иначе проступают сверхчеловеческие черты («Я», 1899; «Вступления», 1901; «Я — междумирок. Равен первым», 1911, 1918 и др.). Органичным для мироощущения поэта является самоотождествление с царем, пэром, олимпийцем духа, то есть человеком, занимающим высшее положение в обществе. Более того, он хочет быть царем над царями, вождем над вождями, первым среди первых — в большой степени ему присуща «воля к власти». Но используется «царско-имперская» метафористика у В. Брюсова для поэтизации духовного аристократизма как главного критерия ценности личности, знака принадлежности к избранным. Действительно, в истории русской культуры В. Брюсов сыграл важную роль как вдохновитель и организатор символистского движения, и в среде представителей нового искусства вплоть до появления младосимволизма существовал его подлинный культ. Не могли не поражать брюсовский энциклопедизм и дух обновления, который он внес в литературу, его творческая дерзость и высокий профессионализм, особый провидческий дар и имморализм; с диктаторскими замашками В. Брюсова мирились. «Одержимым», человеком одной страсти — «совершенно бешеного честолюбия»1 — именует В. Брюсова З. Гиппиус, поясняя, что использует это определение «лишь потому, что нет другого, более сильного слова для выражения той страстной “самости”», самозавязанности в тугой узел, той напряженной жажды всевеличия и всевластия, которой одержим Брюсов»2. Все в мире для В. Брюсова, включая и самое творчество, — средство самовозвеличения, самоувековечения, утверждения своей власти над умами. Не случайно программное стихотворение поэта называется «Я». Отсюда и присущие произведениям В. Брюсова властность тона, бесстрастная учительская интонация. Строгий, отшлифованный, как будто кованый, стих обнажает преобладание в натуре В. Брюсова рационального над иррациональным. Он прежде всего поэт-интеллектуал, одолевший вселенную книг (М. Волошин), хотя вовсе не отвергал и иррациональные методы познания — мечты, предчувствия, откровения.

Лирический герой В. Брюсова существует не только в своей эпохе, но — в мировой истории (одно из звеньев которой современность), мыслит крупными культурно-историческими категориями. Сознание его космополитично — это сознание гражданина мира, стремящегося вместить в себя всё.


Мой дух не изнемог во мгле противоречий,

Не обессилел дух в сцепленьях роковых.

Я все мечты люблю, мне дороги все речи,

И всем богам я посвящаю стих.1


Пространственные и временные границы произведений В. Брюсова широко раздвинуты. Силой воображения поэт не только воскрешает прошлое, начиная с древнейших времен (Ассирия, Египет, Вавилон), но и стремится заглянуть в будущее, спрогнозировать возможную судьбу человеческой цивилизации.

Футурологические прогнозы В. Брюсова навеяны сокрушительной критикой современной цивилизации, предпринятой Ф. Ницше, и его идей о неотвратимости смены одряхлевших и ослабевших рас, изнеженных культурой и комфортом, молодыми и сильными — новыми варварами, полными воли к жизни, а также концепций О. Шпенглера о постепенном «старении» культуры, переходящей в состояние цивилизации. Н. Бердяев поясняет: «Культура не есть осуществление новой жизни, нового бытия, она есть — осуществление новых ценностей. Все достижения культуры символичны… <×××> Новая жизнь, высшее бытие дается лишь в подобиях, образах, символах. Творческий акт познания создает научную книгу; творческий художественный акт создает нравы и общественные учреждения; творческий религиозный акт создает культ, догматы и символический церковный строй, в котором дано лишь подобие небесной иерархии. <×××> Цивилизация пытается осуществлять “жизнь”»2. «Воля к жизни» в этом случае подавляет «волю к культуре», а без культуры утрачивается смысл жизни. «В цивилизации иссякает духовная энергия», начинается господство над человеческими душами «машинности и механичности, подменяющей подлинное бытие»3.

Эти идеи В. Брюсов соотносил с настроениями, характерными для российского общества конца ХIХ — начала ХХ вв. Посредством использования идей в образах В. Брюсов отразил в своих произведениях предчувствие ждущего впереди грандиозного катаклизма, влекущего за собой смену эпох, смену цивилизаций и выход на историческую арену новой человеческой породы, сокрушающей старый мир («Замкнутые», 1900 — 1901; «Конь Блед», 1903; «Грядущие гунны», 1904 — 1906).

В поэме «Замкнутые» возникает символический образ Города, олицетворяющий современную цивилизацию. Автор не склонен преуменьшать ее достижения, показывает, что она достигла больших успехов на пути прогресса. Господствует в Городе сытость и благополучие. Но также — застой, стандарт, автоматизм существования, пошлость, фальшь. Люди словно разучились жить — по-настоящему любить и страдать, мечтать и дерзать, во всем следуют окаменевшему от времени ритуалу обычая:


Жизнь, подчиненная привычке и условью,

Елеем давности была освящена.

Никто не смел — ни скорбью, ни любовью

Упиться, как вином пылающим, до дна;

Никто не подымал с лица холодной маски,

И каждым взглядом лгал, и прятал каждый крик;

Расчетом и вином все оскверняли ласки

И берегли свой пафос лишь для книг!1


Символическое значение приобретает название поэмы. Замкнутые — значит «пребывающие под замком», в своего рода тюрьме, выстроенной из опустошенных догматов, скрепленных цементным раствором привычки, — несвободные люди, нравственные рабы, узники декаданса. Все отчетливее звучит в поэме мотив одряхления цивилизации, созданной в эпоху модерна, неизбежности смены культуристорических циклов, охватывающих многовековые промежутки. Автор предрекает социуму, утратившему волю к жизни и энергию, гибель, пророчит, что он будет сметен с лица земли исторически молодыми пассионариями, завоевывающими жизненное пространство и не обремененными путами всевозможных табу. В. Брюсов верит, что «неведомое племя» естественных людей вольет в жилы человечества свежую, молодую кровь, жизнь забурлит буйством первобытных сил, одарит по-дионисийски опьяняющей радостью бытия. Поэтому симпатии поэта — на стороне несущих Городу гибель, он дает подлинный апофеоз разрушения:


В руинах, звавшихся парламентской палатой,

Как будет радостен детей свободных крик,

Как будет весело дробить останки статуй

И складывать костры из бесконечных книг.2


Торжество хаоса, расчищающего место для нового, по В. Брюсову, — условие возникновения будущей гармонии. Критичность в оценке настоящего неотделима у него от утопизма в отношении будущего и от идеализации потенциальных новых людей. Это подтверждают стихотворения «Лик Медузы», «К счастливым», «Грядущие гунны», развивающие «разрушительные» мотивы «Замкнутых».

Проект Сверхчеловечества в интерпретации В. Брюсова в большей мере пугал, нежели привлекал. Он даже побуждал подозревать в поэте тайное безумие, скрываемое под маской ледяной холодности (А. Белый). Тем не менее В. Брюсов предугадал катастрофизм ХХ столетия, правда, никакой утопией не увенчавшийся.

Другая знаковая для русских символистов фигура — В. Соловьев. Культ В. Соловьева определялся тем, что это был первый русский философ, предпринявший попытку обобщения в духе мистического эзотеризма всего опыта метафизического идеализма и создания «философии всеединства», способной, по его представлениям, указать человечеству путь обретения качеств Богочеловечества. В. Соловьев вел полемику с Ф. Ницше, который, по его словам, «сочиненного» сверхчеловека поставил над «действительным» — Иисусом Христом, на которого и надо ориентироваться. По существу, В. Соловьев придал сверхчеловеку Богочеловеческий облик; Проекту же Сверхчеловечества он противопоставил Проект Богочеловечества — конкретизированное выражение Проекта Духа. Оба проекта представляли собой различные типы утопий: ницшевский — атеистическую, соловьевский — метафизическую, и оба резонировали с русским максимализмом и нигилизмом по отношению ко всему, что «от мира сего», и православной оптимистической эсхатологией.

Основываясь на идеях В. Соловьева, представители метафизического идеализма главной своей задачей считали содействовать воплощению Проекта Духа (религиозному преображению человечества), наделяя его эзотерическим всемирно-историческим смыслом. Так, Д. Мережковский, многое восприняв у В. Соловьева, в центр своих исканий поместил религию Троицы, понимаемой не как отвлеченный догмат, а как действенное, совершаемое откровение и символ всеединства — грядущего синтеза духа и плоти, неба и земли, Бога и мира, религию Трех, которые суть Едино. Д. Мережковский модернизирует христианство, рассматривая его как одно «из трех откровений всеединого Откровения Троицы»1 и наделяя апокалипсическим статусом. Это грядущее христианство, христианство Второго пришествия, «воскрешение Богочеловека в Богочеловечестве»2, в чем писатель-философ видит содержание и смысл всемирно-исторического процесса. Для осуществления этого необходимо, по Д. Мережковскому, преодолеть раздвоение материи и духа, исповедуемое историческим христианством; для последователя апокалиптического христианства эти начала равно-святые, равно-божественные. Их соединение — соединение двух Ипостасей, Отчей и Сыновней, мыслится «в Третьей Ипостаси Духа Св.»; это будет, по Д. Мережковскому, «последнее соединение Царства Отца, Ветхого Завета с Царством Сына, Новым Заветом — в Царстве Духа, в Грядущем Вечном завете»1. Д. Мережковский возвращал христианству его вселенский характер, настаивал на необходимости сближения России и мира, так как считал, что «последний христианский идеал Богочеловечества достижим только через идеал всечеловечества, то есть вселенского, все народы объединяющего просвещения, вселенской культуры»2. В трилогии «Христос и Антихрист» (I — 1895, II — 1899-1900, III — 1905) Д. Мережковский прослеживает этапы воплощения божественной идеи в человеческой истории, акцентируя первостепенную (с его точки зрения) роль христианства в постепенном, медленном обóжении человечества. Но, относя достижение лелеемой цели к постапокалиптическому будущему, Д. Мережковский был вправе характеризовать себя и близких по умонастроению людей как «детей ночи» (а не «светлого утра»):


Дерзновенны наши речи,

Но на смерть осуждены

Слишком ранние предтечи

Слишком медленной весны.3


В соответствии с Троичной утопией Д. Мережковским внедрялось представление об оптимистическом Апокалипсисе, которое разделяли и другие писатели-метафизики. Только с Голгофы открывалась им «окрестность будущего».

Новый импульс развитию символизма придает творчество младосимволистов: А. Белого, А. Блока, Вяч. Иванова и др., появившихся на литературной арене в начале ХХ века. Наиболее близки им оказались софийные построения В. Соловьева. Так как, в соответствии с учением В. Соловьева, человечество уже прошло большую часть своего пути и сроки «конца времен» приблизились вплотную, произведения младосимволистов проникнуты эсхатологическими настроениями и ожиданием чаемого «Утра» преображения, за которым (верили они) ждет «неугасимый День» жизни в Вечности. Надежды на обóжение человечества, воссоединяющегося с Абсолютом в «мире ином», почти полностью перекрывали в сознании младосимволистов ужасы Апокалипсиса как неотъемлемого этапа «очищения» от скверны на пути в Царство Духа. Их мистические взгляды направлены на то, что
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26

Поиск по сайту:



База данных защищена авторским правом ©dogend.ru 2019
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Уроки, справочники, рефераты