Домой

Пособие для нефилологов (Для старшеклассников и студентов, занимающихся дополнительным самообразованием) русская литература в двадцатом веке




НазваниеПособие для нефилологов (Для старшеклассников и студентов, занимающихся дополнительным самообразованием) русская литература в двадцатом веке
страница1/9
Дата28.01.2013
Размер1 Mb.
ТипЛитература
Содержание
И. А. Бунин
«серебряный век»: умысел и вымысел
А. и. куприн
«революцьонный держите шаг»
В. Кириллов. «Мы»
С. а. есенин
«инженеры человеческих душ»
М. а. булгаков
«вставай, страна огромная!»
А. н. толстой
«мы так вам верили, товарищ сталин…»
М. м. зощенко
«оттепель» и шестидесятники
«до свиданья, наш ласковый миша»
Подобные работы:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9


Юрий Епанчин


РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА

ХХ ВЕКА

ГЛАЗАМИ ИСТОРИКА


Пособие для нефилологов


(Для старшеклассников и студентов, занимающихся дополнительным самообразованием)


РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА В ДВАДЦАТОМ ВЕКЕ:

ЛИТЕРАТУРОЦЕНТРИЗМ КАК РЕАЛЬНОСТЬ


Двадцатое столетие в истории русской литературы стало периодом, исполненным глубокого трагизма. Это было время гениальных поэтов и прозаиков, сотворения и низложения многочисленных кумиров. Роль литературы в прошедшем столетии в России чрезвычайно возросла, массовая аудитория, охваченная ею, увеличилась на порядок. Социальная функция печатного слова стала предметом пристального внимания политиков и государственных деятелей, производство книг, журналов, газет превратилось в могучую индустрию. Писатели стали признанными «властителями дум», емкая формула Е. Евтушенко – «поэт в России больше чем поэт» - получила всемирное признание, и как бы над ней не иронизировали в постсоветский период, тысячи литераторов доказали ее истинность собственной судьбой.

Введение «дикого рынка» породило реакцию отторжения. В 90-е годы интеллигентские круги справляли настоящие «поминки по русской литературе». Литераторам указали на их место: заниматься исключительно изящной словесностью и не вторгаться в сферу социальной и политической проблематики. При этом все предшествовавшие достижения русских писателей подверглись «деконструкции», т.е. циничному осмеянию и опошлению с позиций сиюминутного практицизма и тупикового постмодернистского дискурса. Можно подумать, что новоявленным критикам русской литературы вообще неведомо понятие историзма, того простого принципа, который гласит, что каждая эпоха развивается по собственным законам, и судить ее надо по характеризующим ее правилам, а не по вкусам и настроениям потомков, какими бы умными они сами себе ни казались.

Художественная литература не существует в вакууме. Она, с одной стороны, вбирает в себя, аккумулирует многообразие окружающей действительности, а с другой стороны, опирается на стержень определенной культурной традиции (ретроспектива) и образно выражает мечты и стремления людей (перспектива). Ограничить искусство сферой формальных изысков, свести к однобокому эстетству – значит, превратить его в пустоцвет, культурный хлам, который не расширяет творческие потенции социума, а приводит к духовным патологиям, делает культурное пространство непригодным для жизни. Конечно, каждый художник имеет право на индивидуальный творческий поиск, в значительной степени – это его прямая обязанность. Но, в таком случае, и ответственность за результаты (востребованность – невостребованность) ложится на него.

Но проблемы индивидуальных писательских стратегий не входят в предмет рассмотрения общего курса русской литературы ХХ века. Нас больше интересуют основные закономерности, которые привели ее к небывалому взлету и к не менее сокрушительному падению. Чтобы нащупать пути решения этого вопроса, надо осознать действие главных социокультурных механизмов, сделавших литературу неотъемлемым институтом современного общества. При этом надо различать литературу как сферу профессиональной деятельности и литературность как способ общественной коммуникации в различных ипостасях. В ряду других коммуникативных средств слово играет роль наиболее емкого, мобильного и самого долгосрочного средства передачи социально значимой информации:

Молчат могилы, мумии и кости,

Лишь слову жизнь дана.

Из тьмы веков на мировом погосте

Звучат лишь письмена.

^ И. А. Бунин

С усложнением общественной жизни эта уникальная роль слова непрестанно возрастала. Многообразие практических навыков и знаний требовало их фиксации в письменной форме, а затем – и массового тиражирования с помощью все более эффективных технических средств. Индустриальное общество, обслуживая свои многообразные потребности, создало литературу в широком понимании (деловая документация, законодательные акты, технические описания, научные издания, журналистика и т.д.) и одновременно привело к институциализации собственно художественной литературы, ставшей самостоятельным фактором не только духовного, но и материального производства. Незаменимость художественного слова заключается в том, что оно, в принципе, способно передавать ту же информацию, что и все остальные виды письменных и устных дискурсов, но делает это в концентрированной образной форме, заряжает читателя эмоционально, увлекает его процессом восприятия информации. Кроме того, художественное произведение создает эффект дополнительности, когда смысл прочитанного не сводится к буквальному повторению зафиксированной информации, а вовлекает реципиента в процесс порождения новых смыслов (сотворчество). Это не значит, что художественная литература способна заменить остальные информационные каналы, но, безусловно, выделяет ее в ряду других средств коммуникации.

Следующей важной чертой художественной литературы является ее общедоступность и беспредельность. Подобная антиномия только на первый взгляд кажется парадоксальной. Конкретные данные свидетельствуют, что, в отличие от специальной литературы, рассчитанной на сравнительно узкий круг профессионалов, художественный текст может быть прочитан любым человеком, независимо от уровня образования и сферы деятельности (было бы желание). В то же время художественное произведение, вовлекая в свой универсум заинтересованного читателя, раскрывается в его сознании теми гранями, которые лишь отчасти заложены его автором, а, в целом, являются продуктом совместного взаимодействия писателя и читателя. В этом смысле каждый новый читатель становится дополнительной звездой во Вселенной художественного произведения. Функциональные виды дискурсов не предполагают подобного умножения. Они изначально настроены на однозначное воспроизведение, простое тиражирование.

Не менее важным качеством восприятия художественного текста является обостренная субъективность. Если учебник надо «вызубрить», то роман, который не вызывает интереса, никто читать не будет. Причем не обязательно чтение связано с положительными эмоциями, желанием получить удовольствие. Произведение, вызывающее резкое неприятие, отторжение всех авторских установок, может увлечь даже больше, чем книга, вполне созвучная взглядам читателя. Дихотомия «приятие – отторжение» свидетельствуют о вхождении литературного произведения в сферу интересов читателя. Если же он остается равнодушным к художественным творениям, это означает, что мир читателя и мир писателя не соприкасаются.

Социологическая составляющая литературы и ее вписанность в структуру рыночного хозяйства породила современную специфику художественного производства. С социологической точки зрения художественная литература делится на обязательно-образовательную, досуговую (развлекательную), культовую, элитарную. Первое направление предполагает существование определенного канона, входящего в образовательный ценз данного общества. В России сложился институт классической литературы, предусматривающий обязательное включение в школьную программу ключевых произведений разных исторических эпох, знаменовавших собой ту или иную стадию в развитии российской словесности, с дополнительным включением мировой классики, преимущественно западноевропейской (европоцентризм). Хотя список авторов и шедевров непрерывно корректировался, пополнялся и видоизменялся, культурное ядро русской литературы не подвергалось сомнению (А. С. Пушкин, М. Ю. Лермонтов, Н. В. Гоголь, И. С. Тургенев, Ф. М. Достоевский, Л. Н. Толстой, А. П. Чехов). Двадцатый век так или иначе развивал заложенные ими традиции. Попытки противопоставить им принципиально иное мировидение (модернизм, авангардизм, формализм) остались периферийными течениями в русской культуре и, как правило, не выходили за рамки одного поколения.

Развлекательная литература рассчитана не на трансляцию культурных образцов и закрепление их в социальной памяти, а на психотерапевтеческий (релаксационный) эффект. Это – массовые продукты одноразового пользования, рассчитанные не на расширение кругозора и обогащение внутреннего мира читателя, а на физиологический нейропсихический процесс («жвачка для мозгов»). Стандартные, намеренно клишированные тексты создают читателю определенное настроение (экшн, медитация, «интеллектуальная» мозаика). Серийные детективы, боевики, фэнтези, любовные романы поглощаются в большом количестве и забываются сразу после прочтения (за исключением людей с психическими патологиями).

Культовая литература предполагает социализацию литературных образов, реализацию их в повседневной жизни. Художественные произведения структурируют социальное поведение среди достаточно широкого круга адептов. Немногочисленный набор текстов приобретает нормативный характер, создает комплекс ритуалов, обязательный для определенной общественной группы. Культовые литературоцентристские группировки возникают в разные исторические эпохи и в разных странах, они сходны с религиозными общинами и сектами, но имеют более эфемерный характер. В России последовательно выделялись «байронизм» начала XIX века, коммуны «новых людей» пореформенного периода (вдохновлялись романом Н. Г. Чернышевского «Что делать?»), подпольщики начала ХХ века, создавшие культ непреклонных борцов с самодержавием, общины «толстовцев»-непротивленцев, «тимуровцы» советского периода (детское движение, созданное на основе повести А. П. Гайдара «Тимур и его команда»), современные «толкиенисты», «лимоновцы» и пр. Культовую литературу не следует путать с движениями фанатов, для которых объединяющим фактором является не литературный текст, а образ (имидж) любимой «звезды».

Элитарная литература рассчитана на сравнительно узкий круг ценителей, увлеченных непосредственно художественными достоинствами текстов, так или иначе вовлеченных в творческий процесс. Она в большей степени ориентирована на чисто технические подробности художественного творчества, тонкую интеллектуальную игру смысловыми оттенками, перегружена реминисценциями, детализациями и подробностями. Для нее характерен усложненный язык, чрезвычайная плотность текста. В отличие от классической литературы, элитарные тексты не рассчитаны на широкого читателя, но тем не менее относятся все-таки к художественной, а не специальной литературе. Это не значит, что элитарная литература «выше» классической. Классика более многогранна и всеобъемлюща, элитарная литература – более технически оснащена и изощрена, но исторически ограничена.

Технические достижения ХХ века с особой остротой поставили вопрос о судьбе литературы в техногенном обществе. Фотография, кинематограф, радио, телевидение, компьютер последовательно ворвались в человеческую жизнь, чрезвычайно расширили ее информационную насыщенность, на несколько порядков увеличили аудиовизуальную наполненность внутреннего мира человека. Теоретики поспешили объявить о «смерти» литературы, падении престижа словесного выражения социального опыта. Думается, что подобные выводы строятся на неверных посылках. Система человеческой коммуникации никогда не сможет преодолеть словесной составляющей, избавиться от ее первичной, структурирующей роли. Без слова невозможно общение и какая-либо целенаправленная деятельность. Фотограф фиксирует в кадре те факты и события, которые представляются ему значимыми, исходя из вербально оформленных предпочтений. Кинематограф (даже немой) изначально предполагает литературный сценарий. Радио транслирует прежде всего словесные тексты. Телевидение, даже работающее в режиме реального времени, опирается, главным образом, на совокупность литературных жанров. По их канонам строится и журналистский комментарий, и визуальный ряд. Компьютерные сети также осуществляют мгновенную переброску, в основном, текстовой информации. Все прочее многообразие технических средств направлено на сохранение и передачу информации (текстов). А там, где существуют тексты, там непременно осуществится их оформление в емкую литературную (художественную) форму. Таким образом, ХХ столетие демонстрирует не гибель литературы, а ее триумфальное шествие. Остается лишь ожидать, когда экспоненциальный количественный прирост литературных текстов перерастет в новое качество.

Центральное (системообразующее) место литература сохраняет и в ряду других искусств. О кинематографе уже было сказано. Музыка (при кажущемся лавинообразном ее вторжении в повседневность) структурируется литературными жанрами. Поэзия завоевывает эфирное пространство, усиливая свое воздействие благодаря музыкальному сопровождению (песня). Хотя количественно преобладают релаксационные типы (попса), круг ценителей настоящей музыкальной поэзии постоянно расширяется. Музыкальное сопровождение телевизионных и радиопередач подчинено режиссерским и сценарным задачам. Симфоническая, инструментальная, оперная, балетная музыка, джаз, рок-н-ролл являются презентацией определенных социальных и культурных дискурсов. Театр сохраняет свою значимость благодаря добротности драматургии. Живопись развивается в постоянном диалоге с литературой, переходя от жанровой иллюстративности к знаковой (литературной) самовыразительности, переводя изобразительный ряд в ранг литературных образов.

Собственно говоря, введенное для русской истории последнего столетия понятие «литературоцентризм» только подчеркивает остроту и обнаженность в российских условиях определенного всемирно-исторического процесса, в котором художественная литература непрерывно отвоевывает свое место в жесткой конкурентной борьбе с другими видами дискурсов (научным, философским, бизнес-прагматическим, профанно-бытовым). И, надо сказать, что литература не только отстояла свои позиции, но и совершила диффузное проникновение во все сферы жизнедеятельности.

Охарактеризовать жанровую специфику литературного потока ХХ века, выявить его ведущие тенденции пока еще представляется непосильной задачей. Общепризнанная ведущая роль социально-психологического романа в XIX столетии сменяется стохастической жанровой чересполосицей, социальным полилогом, в котором разные социальные слои предъявляют свои требования к литературной продукции и формам ее подачи. Возросший динамизм общественной жизни породил несвойственную прежнему литературному творчеству жанровую пластичность. Кинематограф поставил перед литераторами новые задачи: уложить пухлые тома, рассчитанные на дни и даже недели неторопливого чтения, в стандартные полтора часа сценарного действа. Письменная поэзия все больше вытеснялась звучащей: романсы, песни, выступления поэтов-эстрадников. Устные литературные жанры изменялись в соответствии с требованиями индустриального общества: прежние неторопливые посиделки с застольными песнями, байками, сказаниями и даже былинами сменились коротким обменом мнениями с парой актуальных анекдотов. Массовое распространение получили технологические жанры: реклама, праздничные поздравления, юбилейные речи, тосты, спичи и т.п.

Вместе с тем традиционные литературные формы сохраняли свое значение, хотя подвергались видоизменению и наполнялись новым содержанием. Роман, как основная форма «высокой» литературы, продолжил свое развитие и оставался востребованным читательской публикой. Причем на протяжении столетия понятия мэйнстрима и андеграунда неоднократно менялись местами. Стилевое многообразие и идейно-мировоззренческая наполненность составили причудливый калейдоскоп. Критический реализм и модернизм, социалистический реализм и символизм, психологическая и философская проза, эпика и лирика – эти понятия лишь в малой степени отражают всю гамму стилевых оттенков.

По тематике романы можно условно разделить на общественно-политические, исторические, историко-революционные, бытовые, производственные, семейные, проблемно-конфликтные, авантюрные, фантастические, батальные, интимные, воспитательные и т.д. При всем тематическом разнообразии действительно крупных произведений среди книг, написанных в расчете на актуальность читательских ожиданий, сравнительно немного. Но в любой из названных тематик можно назвать вершинные достижения, навсегда вошедшие в золотой фонд не только российской, но и мировой литературы.

Русская поэзия ХХ века поражает своим пока еще неразгаданным величием. Планка, установленная интеллектуальной элитой «серебряного века» и классическая традиция предшествующего столетия непрерывно вытягивали из социальных «низов» многочисленных самородков, готовых терпеть невероятные лишения ради приобщения к тайнам стихосложения. Может быть, более экстенсивный, чем интенсивный процесс приобщения к поэтическому творчеству советского периода тем не менее наглядно демонстрировал, что литературный процесс, действительно, стал достоянием миллионов. Несмотря на тяжелые политические, экономические и бытовые условия поэзия оставалась социально востребованной, порой, как в пушкинские времена, распространялась в бесчисленных рукописных копиях. Недаром имена русских поэтов, писателей и их произведения неоднократно использовались в политических спекуляциях бурного ХХ столетия. Жанровые формы поэзии в течение прошлого века имели тенденцию постепенного перехода от крупных к малым формам. В первой половине столетия преимущественное внимание концентрировалось на поэмах и программных стихотворениях, в сталинскую эпоху широкое распространение получили рифмованные памфлеты (как официальные, так и оппозиционные), впоследствии на первый план выходит лирика, приобретающая все более интимный характер, заведомо рассчитанная на узкий круг посвященных. Вместе с тем к концу столетия вновь возрастает поэтическая рефлексия, размышления самих поэтов о своем месте и роли, о задачах поэтического творчества.

Малые прозаические жанры (рассказ, повесть), хотя и находились в тени романа, имели в ХХ веке свои вершинные достижения. Прежде всего – это чеховская проза, по емкости и богатству содержания превосходящая многие эпопеи. Чеховский афоризм – «краткость – сестра таланта» - стал руководством для многих писателей. В этом ряду выделяются рассказы М. М. Зощенко, повесть А. И. Солженицына «Один день Ивана Денисовича», ставшие вехами в литературно-общественном процессе минувшего столетия.

Русская и советская драматургия дали высочайшие образцы мировой театральной классики. Пьесы А. П. Чехова, А. М. Горького, М. Булгакова, Е. Шварца и А. Вампилова обозначили поворотные пункты как в театральном искусстве, так и в общественном сознании. В российском обществе ХХ века театр, в силу сложившихся традиций, играл роль не только средства эстетического наслаждения, но и влиятельной общественно-политической трибуны. Вокруг театральных постановок создавалась атмосфера ожесточенных споров, театральным деятелям приходилось преодолевать цензурные рогатки бесчисленных ведомств, некоторые спектакли становились предметом обсуждения высших правительственных инстанций.

Не только в начале века, но и в советский период, несмотря на пресловутый «железный занавес», происходил культурный обмен, позволявший знакомиться с основными литературными достижениями разных стран и народов. Цензурные ограничения, конечно, искажали этот процесс, но полностью «перекрыть клапан» не могли. Во всяком случае, ведущие советские писатели и главные литературные издания не только имели возможность, но и были обязаны откликаться на новинки зарубежной литературы. Так или иначе, это отражалось и на их творчестве.

Ограничения в доступе к достижениям зарубежной культуры в Советском Союзе в определенной степени компенсировались контактами между представителями национальных литератур советских республик и народностей, а впоследствии – и так называемого «социалистического лагеря». Благодаря усилиям деятелей русской культуры писатели многих национальностей получили не только общероссийское, но и мировое признание. Это относится, главным образом, к литераторам, изначально ориентированным на работу в рамках своих национальных языков, чьи произведения переводились на русский язык. Выходцев из других национальностей, писавших исключительно на русском языке, следует относить к русским писателям, вносившим в русскую литературу национальную специфику (экзотику).

На протяжении ХХ столетия между русской литературой и властью велась настоящая битва за сердца и умы. И власть, в конечном итоге, неизбежно проигрывала это сражение. Ни романовская монархия, ни коммунистическая империя с их колоссальными репрессивными аппаратами не смогли противопоставить ничего вразумительного силе художественного слова. Литература просачивалась через цензурные препоны, ускользала из тюремных камер, создавала в обществе ту интеллектуальную ауру, в которой могущественные сановники непрестанно оказывались в роли «голых королей», становились предметом насмешек и презрения. В конечном итоге беспомощная власть расстреливалась легкой артиллерией листовок и прокламаций, юморесок Г. Хазанова и М. Жванецкого.

«Так было и так будет!» - заявил царский министр А. Макаров после Ленского расстрела. «Кончилось ваше время!» - таков был ответ русского общества, ведомого могущественной силой художественного слова.


^ «СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК»: УМЫСЕЛ И ВЫМЫСЕЛ


В начале ХХ века блестящая петербургская империя Петра Великого находилась в состоянии жестокого кризиса. «Регулярное» государство царя-реформатора клонилось к упадку. Желание российской бюрократии поставить все многообразие жизни в рамки жестких предписаний параграфов и инструкций вызывало возрастающее противодействие со стороны различных слоев общества. Миллионы русских людей старообрядческого вероисповедания вообще не признавали петровской бюрократии, отказывались получать документы, уклонялись от переписей и, вообще, официально не существовали. Все попытки властей вовлечь их в лоно официального Синода и сделать послушными подданными натыкались на непреклонное противодействие. Задушенные непомерными налогами, подвергавшиеся постоянным преследованиям, старообрядцы неуклонно сохраняли свой традиционный религиозно-общинный мир, проявляли неимоверную хозяйственную изобретательность и практическую сметку, владели бесчисленным количеством ремесел и навыков, что позволяло им выжить в условиях практически безденежного, натурального хозяйства. Некоторые одаренные представители этого религиозного течения получали санкцию своих обществ на легализацию предпринимательской деятельности и со временем создавали процветающие купеческие династии, незримо покровительствующие своим единоверцам.

Переход России в стадию индустриального общества требовал повышения грамотности населения, подготовки большого числа специалистов. Это создавало новый круг людей, владевших профессиональными навыками, но не вписывавшихся в бюрократическую «Табель о рангах». Для новой социальной категории, вобравшей в себя выходцев из разных сословий («разночинцы»), был изобретен специальный термин – интеллигенция. Интеллигенция была своеобразным посланцем из будущего («инопланетяне»). Она не могла, а впоследствии уже и не хотела, вписаться в привычные застойные формы традиционного российского общества. Ориентированная на инновации, интеллигенция усиленно искала и претворяла в жизнь новые технические и хозяйственные изобретения, создавала непривычные формы коммуникации, социального и культурного взаимодействия. В теле неповоротливой царской России она уникально сочетала черты авторитетности и изгойства. Власть нуждалась в квалифицированных специалистах и одновременно боялась их растущего влияния. «Народ» пользовался техническими и прочими достижениями интеллигенции, но, с другой стороны, не воспринимал, отторгал ее духовные запросы. Находясь между молотом и наковальней, интеллигентные люди ценой неимоверных усилий прокладывали путь к современным нормам жизни, вносили свой неоценимый вклад в экономическое развитие и социальное совершенствование российского общества. Высокий интеллектуальный и нравственный накал, которым сопровождалась жизнь интеллигенции, породил феномен русской культуры, всемирно-историческое значение которой является общепризнанным фактом. Наиболее ярким и самым долговременным феноменом этого культурного расцвета стала русская литература с ее всемирной отзывчивостью и всечеловечностью.

В начале ХХ века идейные, социальные, мировоззренческие, политические, эстетические искания русской интеллигенции чрезвычайно обострились. Экзальтация («юноша бледный со взором горящим» - Валерий Брюсов), сменялась крайним декадентским унынием, когда повсюду виделись «лишь жабы черные, исчадия трясины» (Константин Бальмонт). Подобные настроения были высмеяны Антоном Чеховым в «Чайке», в которую была вкраплена сцена из мрачной фантасмагории Треплева в исполнении Нины Заречной.

Экономический кризис и общественный подъем начала столетия чрезвычайно усилили динамику жизни, обострил классовые противоречия и похоронил пессимистические резинъяции (жалобные стенания) декадентов в духе fin de siècle (конца века). С возрастающим вниманием читательская публика следила за каждым новым произведением Максима Горького, выходца из низов, гениального самоучки, ворвавшегося в русскую и мировую литературу. «Буревестник», как его нарекли по названию программного стихотворения, не признавал прежних авторитетов, презирал «достоевщину» и всякое «поповское» смирение, его идеалом был не Христос, а Прометей. Современные критики видят в Горьком исключительно публициста-громобоя. Ничего более далекого от действительности придумать невозможно. Сам писатель как раз сокрушался по тому поводу, что начисто лишен таланта публициста, что мыслит скорее образами, а не социально-политическими категориями, подчеркивал, что «сейчас Русь нуждается прежде и больше всего именно в даровитых публицистах, в людях, которые, вырвав из своих грудей сердца, хлестали бы ими по харям моих земляков». Но собственные опыты Горького в этом жанре были неуклюжими и вызывали заслуженные насмешки оппонентов.

Манифестом прометеевского протеста против смирения «униженных и оскорбленных» стала пьеса «На дне» (1902). Обитатели ночлежки, выброшенные из жизни, пытаются найти выход в иллюзорном мире несбыточных надежд, не живут, а имитируют жизнь, в чем им искусно помогает «праведник» Лука. Как и в «Ревизоре» Гоголя, в «На дне» нет положительных героев. Знаменитую фразу – «Человек – это звучит гордо» - Горький вложил в уста Сатина, алкоголика, убийцы и скандалиста. Способность этого сорта людей выкрикивать демагогические лозунги была верно уловлена писателем, но не оценена по достоинству современниками и даже потомками, усиленно выдвигавших на руководящие посты разбойников, воров, пропойц и прочих «комиссаров в пыльных шлемах».

Центральной темой следующих пьес Горького становится тема интеллигенция и народ, интеллигенция и революция. Одна за другой из-под его пера выходят «Дачники» (1904), «Дети солнца» (1905), «Варвары» (1905). Интеллигенцию Горький делит на два типа: «разглагольствующую» и «работающую». Правда, согласно позиции писателя, на стороне последней. Расширение пространства жизни – в этом, по его мнению, должен заключаться смысл деятельности каждого творческого человека. Работоспособность самого Горького была поразительной. Он написал сотни художественных произведений, тысячи статей и заметок. И в то же время организовывал издательства, выпускал газеты и журналы, заботился о нуждах малообеспеченных литераторов, участвовал в общественных кампаниях, собирал по всему миру пожертвования на дело революционного движения, вел обширную переписку, выискивая талантливых людей по всем закоулкам необъятной России, находил время для приема многочисленных посетителей, вникая во все их бесчисленные проблемы. Правительство боялось Горького, но ничего поделать с ним не могло. Писатель оброс таким количеством международных связей, что любые попытки «приструнить» его вызывали поток протестов со стороны влиятельных персон и могущественных организаций, а перед «Европами» дряхлый царизм всегда сгибался в почтительном поклоне.

Если Горького условно можно назвать «пролетарским» писателем, к каковым его причислили благодаря роману «Мать» (1907), то гораздо более многочисленным было «народническое» направление, специализировавшееся на поисках «мужичьей правды». Количество талантливых представителей среди этого течения было не более обширным, чем число твердых сторонников Горького, но традиции «народности литературы», заложенные великими классиками XIX века, еще сохраняли свое преобладающее влияние. Зачастую представители этих двух литературных направлений тесно сотрудничали, входили в одни и те же литературные общества («Среда», «Знание») и, в целом, составляли единый демократический лагерь.

В начале ХХ столетия еще продолжали творить такие живые классики как Лев Толстой и Владимир Короленко. И хотя их основные произведения уже были написаны, авторитет гигантов был еще высок, и от них ждали не новых художественных откровений, а конкретных суждений по злободневным вопросам. Поэтому главное внимание уделялось публицистике этих писателей. Громадный резонанс получили статья Толстого «Не могу молчать!», направленная против репрессивной политики самодержавия, и выступления Короленко по делу Бейлиса (1913), сфабрикованного охранкой для разжигания антисемитских настроений.

Среди писателей-демократов следует выделить прозаика Федора Крюкова, донского казака, чье творчество упорно замалчивалось при коммунистическом режиме и не получило должной оценки до настоящего времени. Его очерки, рассказы и повести публиковались в газетах и в журнале «Русское богатство». Крюкова отличала активная гражданская позиция. Он, в частности был осужден по делу о Выборгском воззвании (осуждавшем разгон первой Государственной Думы в 1906 году). Но не столько политической направленностью интересно творчество Крюкова. В его произведениях присутствуют яркие характеры, художественные образы русской жизни, проникнутые большой любовью к родной земле лирические картины.

В целом, народническое направление в русской литературе находилось на распутье. Капиталистические отношения уже глубоко проникли в деревню, и прежняя патриархальная идиллия рассыпалась на глазах. Чувство сострадания к крестьянству еще сохранялось, но глубина сомнений в народной правде все чаще одолевала народнических писателей. Характерно, что наиболее нетерпимо к народническому мифотворчеству относились именно писатели-самородки, как, например, С. Подъячев, в повестях которого родная деревня представала кругами дантова ада. М. Горький видел в крестьянине прежде всего алчного собственника, «куркуля», противопоставляя ему романтического «босяка», «кредо» которого заключалось в наплевательском отношении к материальным ценностям. «Широкие натуры» русских люмпенов, способных легко спустить за вечер в кабаке крупную сумму денег, доставшихся нечестным путем, и в то же время щедро одарить первого встречного, в советское время получили емкую формулу в фильме «Джентельмены удачи»: «Украл, выпил – в тюрьму». Так что «народной правды» не получилось.

Процессы, происходившие в деревне, вызывали подчас совершенно противоположные оценки. Иван Бунин в повестях «Деревня» и «Суходол» выявил черты деградации сельского «мира» и беспомощность и безволие помещиков, замкнувшихся в ностальгическом усадебном мирке. Утонченная дворянская культура постепенно теряла связи с действительностью. «Обманный, нежный храм» (Николай Гумилев), камерный характер дворянской образованности не отвечал на запросы жизни. Эстетство помещиков, попытка монополизировать идеологическую сферу общества, свести ее к набору необходимых ритуалов, блокировали выражение политической воли остальных классов. Большинству населения было недоступно не только высшее, но и начальное образование. А интеллектуальная элита изощрялась в измышлении «концепций».

Последовательно сменяли друг друга модернизм, символизм, акмеизм, футуризм. Деятели «серебряного» века, как губка, впитывали в себя модные западные течения, творения их представителей и с виртуозностью фокусников их превосходили. Религиозные, мистические, антропософские учения овладевали сознанием интеллектуалов, причудливо претворялись в их творчестве. Смешение вер, методологий, идеологий, стилей выдавалось за новое слово в искусстве. Религиозные философы (Николай Бердяев, Сергей Булгаков, Лев Шестов и др.) нагромождали в своих томах бесчисленное множество библейских трактовок, измышляли собственные религии. Интеллектуалы надстраивали над историей мирового искусства и мировой литературы собственные эклектичные «универсумы», в которых причудливо смешивались артефакты разных эпох и народов. Это называлось «выходом из царства необходимости в царство свободы» и было охарактеризовано термином теургия. Практиковалось «самосовершенствование» с помощью эзотерических и оккультных учений. Андрей Белый, к примеру, в результате таких интеллектуальных упражнений дошел до психического заболевания.

Книги Вячеслава Иванова, Федора Сологуба, поэзию Михаила Кузмина, даже эпигонскую лирику великого князя Константина Романова теперь пытаются выдать за откровение. В действительности же это была не литература, а литературная игра, совершенно не интересовавшая большинство жителей России. Исключением из этого ряда является Александр Блок, шедший от книжной традиции к жизни, а не наоборот. У него хватило сил взглянуть в лицо реальным событиям и от воспевания мистической «вечной женственности» в духе Владимира Соловьева перейти к лирическому эпосу («Возмездие», «Двенадцать»).

Создав высокие образцы демократической и элитарной литературы, русская культура не породила ничего значительного в так называемой литературе «буржуазной». Действительно, сколь либо запоминающегося образа капиталиста, предпринимателя, ставшего бы образцом для подражания, в литературных произведениях не найдешь. В произведениях крупных русских писателей преобладал критический взгляд на формирующийся класс капиталистов. Яркие характеры купцов-предпринимателей, созданные, к примеру, Дмитрием Маминым-Сибиряком, вызывали скорее отторжение, а не симпатию. Жизнь купца Громова, изображенная в романе Вячеслава Шишкова «Угрюм-река», представляет собой цепь беспрестанных сделок с совестью, нравственной деградации, расчеловечивания. В целом, русская литература осудила нарождавшийся капитализм как «царство желтого дьявола».

Конечно, литературы, выпускавшейся на потребу невзыскательной торгашеской, мещанской и купеческой публики, на рынок выбрасывалось громадное количество. Нравоучительные и развлекательные книги, похождения «маркизов», «принцев», любовные приключения в духе «Золушки», низкопробная эротика заполняли прилавки. «Стричь баранов» - так называли литераторы цель производства подобной продукции. Одновременно для «золотой молодежи» устраивались эпатажные «поэтические вечера», на которых поэты появлялись ряжеными в экзотические одежды, вели себя развязно и вызывающе. «Ананасы в шампанском» И. Северянина – своего рода программное стихотворение для подобной богемной жизни. Впоследствии Владимир Маяковский откликнулся на него знаменитым двустишием:

Ешь ананасы, рябчиков жуй –

День твой последний приходит, буржуй.

Натуралистическое направление в литературе стремилось свести многообразие жизненных явлений к фиксации бытовых подробностей, описанию нравов, социологическому набору классовых, сословных и профессиональных типов. Наиболее популярными представителями натурализма в России начала ХХ века были Петр Боборыкин и Михаил Арцыбашев. Первый отличался необычайной плодовитостью, выпускал в год по несколько романов и повестей, отличался зоркой этнографической наблюдательностью. Арцыбашев стремился познакомить читателей с «изнанкой» жизни, уделял повышенное внимание физиологическим вопросам, считался «специалистом» по вопросам пола. Его роман «Санин» сочли порнографическим только на том основании, что герои позволяли себе откровенные рассуждения о телесной близости мужчины и женщины.

Признанным лидером художественного экспрессионизма стал Леонид Андреев. Парадоксальность, интеллектуальная гибкость, эмоциональная тонкость его произведений увлекали образованных читателей, особенно молодежь, взахлеб глотавшую его тексты. Вместе с тем Леонид Андреев стремился встать в позу мыслителя, философа, вносил в метафизические вопросы чувственную инфернальность, выворачивал наизнанку многие философские категории. Андреев не отражал жизнь, не стремился к психологической убедительности, а изобретал новые психические состояния. Он мог работать в реалистической манере, в стиле религиозно-мировоззренческой литературы, а также создал непередаваемые образцы русской мистики и «ужастиков». Такие произведения как «Иуда Искариот», «Рассказ о семи повешенных», «Красный смех» имели громадный читательский отклик. Вместе с тем попытка Андреева создать собственный театр «панпсихизма» оказалась неудачной. Зрители хотели видеть на сцене живых людей, а не страдающие философские категории.

Промежуточное положение между реализмом и экспрессионизмом занимали произведения Александра Куприна. Чрезвычайное жизнелюбие писателя, делали его чутким ко всем сферам русской жизни. Многообразный круг общения, активная культурная и общественная позиция, частые путешествия снискали Куприну всероссийскую известность. Его рассказы и повести шли нарасхват. Почти каждое произведение становилось не только литературным, но зачастую общественным событием. Повесть «Поединок» вызвала как одобрение демократической общественности, так и нападки со стороны консервативного офицерства, посчитавших ее поклепом на священные традиции русской армии. Куприн впоследствии пересмотрел свое отношение к русскому офицерству и после начала мировой войны даже вернулся на военную службу. Рассказ «Гамбринус» воспевал самоотверженное, веселое состояние народного духа в год первой русской революции, время всеобщих надежд и предвкушений будущей свободы. «Гранатовый браслет» стал гимном чистой, непорочной любви.

Острые социальные противоречия начала столетия, накал политической и классовой борьбы превратили сатиру в одно из ведущих направлений литературно-общественной работы. В годы первой русской революции (1905 – 1907) количество сатирических изданий измерялось сотнями. Наибольшей известностью пользовался журнал «Сатирикон» под редакцией Аркадия Аверченко. Этот сатирик привлек в свое издание плеяду талантливых писателей и поэтов, художников и карикатуристов. Аверченко с изощренным сарказмом обрушивался на «устриц» - трусливых российских обывателей, на тогдашнюю «образованщину», путавшую левое с правым, кислое с пресным, на модных писателей-модернистов, чьи творения внушали «образованцам» трепет своей непонятностью. Эти традиции возобновил основанный Аверченко «Новый Сатирикон» (1913).

Особой проникновенностью отличался юмор Надежды Тэффи. Природная мудрость, присущая ее рассказам, помогала смягчить те жесткие истины, избегать которых она не считала возможным. Иной направленностью отличалось творчество Саши Черного. Злая, беспощадная сатира поэта наиболее адекватно отражала социальный тупик третьеиюньской монархии. Скепсис и разочарование, желание перемен и пессимизм, любовь к людям и ненависть к обывателям – все эти распространенные интеллигентские настроения нашли в поэзии Саши Черного наиболее яркое воплощение.

И, несомненно, вершиной элитарной литературы ХХ века в России был русский модернизм, получивший наименование «серебряного века». Интеллектуальная проза и поэзия в начале прошлого столетия дала небывалое созвездие имен, до сих пор приковывает пристальное внимание ценителей литературы во всем мире. «Серебряный век» - это особый, сотворенный литераторами мир, Вселенная, живущая по собственным законам, «русское чудо» эпохи заката петровской империи.

Философы, художники, писатели, поэты, музыканты создали свой космос, в котором каждый был своего рода «беззаконной кометой в кругу расчисленных светил». Интеллектуалы создавали свои религии, литературные стили, видели вокруг «непроявленные миры», работали на стыке искусств. Мир, по их мнению, должен был обновиться. Но это было внеисторическое, надстроечное обновление, стилизация.

Колоссальная эрудиция Дмитрия Мережковского целиком укладывалась в искусственную историософию последовательных воплощений Христа и Антихриста в разных эпохах и исторических деятелях. Наибольшую известность получили две его трилогии – «Христос и Антихрист» и «Царство Зверя». Все герои этих книг являются воплощением какой-либо стадии религиозной идеи. Они как бы лишены собственной воли, детерминированы определенной задачей.

Набор первоклассных историко-литературных стилизаций представлен в творчестве Валерия Брюсова. Старейшина московского символического цеха создавал колоритные образы исторических эпох и литературных течений, идеологических и культурных представлений:

И странно полюбил я мглу противоречий,

И жадно стал искать сплетений роковых,

Мне сладки все мечты, мне дороги все речи,

И всем богам я посвящаю стих…

В решении каждой тематической задачи Брюсов стремился достичь полной четкости и стилистической определенности. Многие его стихотворения становились программными для различных литературных и общественных группировок.

Причудливый орнамент интеллектуальных настроений русской интеллигенции начала ХХ века отразился в творчестве Федора Сологуба. Роман «Мелкий бес» вывел в поле литературы социальное явление – «передоновщину» - яркий пример умения части интеллигенции строить свою жизнь «применительно к подлости». Главный герой «Мелкого беса» обуян страстями, несмотря на внешнюю чиновничью респектабельность. Жажда самоутверждения негодными средствами в конечном итоге приводит к полному распаду личности Передонова. «Мелкий бес» - блестящее символическое изображение (и, одновременно, предвестие краха русского мелкобуржуазного ницшеанства).

Умение оперировать культурным достоянием разных эпох и цивилизаций проявилось в творчестве и жизни значительного числа русских литераторов. Построение повседневной жизни по канонам искусства ярко проявилось в деятельности Вячеслава Иванова и близкого к нему кружка интеллигенции. Особым образом сконструированная, стилизованная античность внедрялась в быт петербургской богемы, символизировала раскрепощение глубинных, таинственных источников творчества («дионисийство»), интеллектуально оформлялось в систему тонких символических ритуалов. Близкие этим настроениям интеллектуалы изводили бумагу на написание бесчисленных символических трактатов, чрезвычайная интеллегибельность которых сочеталась с крайней практической бесплодностью.

Болезненное восприятие действительности создавало подчас такие виртуальные литературные миры, в которых существовали одни фантомы, и полностью исчезала жизнь. Безусловно, вершиной в этом ряду является роман Андрея Белого «Петербург» - плод могучего больного интеллекта. Безграничный ужас, сдерживаемый колоссальным усилием мысли, лежит в основе этого уникального произведения.

Эгоцентризм Константина Бальмонта открыто манифестировался самим поэтом:

Я ненавижу человечество,

Я от него бегу спеша.

Мое единое отечество –

Моя пустынная душа.

Запечатлеть каждое ускользающее мгновение личной Вселенной – такую задачу ставит поэт:

Я в этот мир пришел, чтоб видеть море

И пышный цвет долин.

Я заключил миры в едином взоре,

Я властелин.

Выход из порочного круга вымышленных миров был намечен в творчестве А. Блока. Поиск идеала, воплотившийся в «Стихах о Прекрасной Даме», привел к реальной любви к Л. Д. Менделеевой. Мир вокруг стал наполняться не чисто символическим, а собственным, таинственным смыслом. Две тайны – тайна поэзии и тайна жизни – пытались найти точки соприкосновения. Метафизика в поэзии Блока сменяется историзмом. От взгляда на мир как на воплощение единого духа премудрой Софии – к постижению смысла движения Истории – такова эволюция блоковского символизма.

Периферийные направления символизма получили отражение в творчестве Иннокентия Анненского, Михаила Кузмина, Сергея Городецкого. Повышенное внимание к языковой поэтической референции привело к выделению в отдельное течение акмеизма, основоположником которого стал Николай Гумилев, расстрелянный после революции чекистами. Два выдающихся представителя акмеизма (Анна Ахматова и Осип Мандельштам) пронесли традиции высочайшей поэтической культуры в следующую историческую эпоху.

Сложившийся в преддверии Первой мировой войны футуризм являлся в методологическом смысле чисто механической, безжизненной конструкцией. Модернистская искусственность достигла в нем свое последовательное завершение. Ограниченность футуризма, его антиисторичность (воспевание технических достижений как последнего слова прогресса) нашли выражение в крайней агрессивности сторонников этого течения. Мания разрушения всего культурного достояния ради торжества сиюминутных настроений сопровождала практически всех теоретиков футуризма. В. Маяковский выделялся в их ряду не благодаря талантливому воплощению идей футуризма, а ввиду сохранения в своем творчестве сильных классических традиций.

Русский модернизм стал высшим проявлением европеизированного цивилизационного тупика, который стал следствием сохранения, вопреки интересам складывающейся нации, «регулярного государства» Петра Первого. Силы нации уходили на бесплодное укрепление отжившей конструкции. Творчество отрывалось от жизни, замыкалось в себе («искусство ради искусства»). Не постижение хода истории, а противостояние ему, уход от него в сферу искусственных построений, – таков лейтмотив героических усилий представителей русского модерна.


  1   2   3   4   5   6   7   8   9

Поиск по сайту:



База данных защищена авторским правом ©dogend.ru 2014
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Уроки, справочники, рефераты