Домой

Опираясь на массив фактических данных, автор доказывает, что США вступили в фазу заката своего могущества и вырождения демократии, превращаясь в «хищническую державу», в источник международной нестабильности




НазваниеОпираясь на массив фактических данных, автор доказывает, что США вступили в фазу заката своего могущества и вырождения демократии, превращаясь в «хищническую державу», в источник международной нестабильности
страница4/17
Дата11.01.2013
Размер2.33 Mb.
ТипКнига
Вырождение американской демократии и война как возможность
Глава 1 миф о всемирном терроризме
Подобные работы:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   17
^

Вырождение американской демократии и война как возможность



Сильная сторона анализа Фукуямы заключается в том, что он быстро обнаружил процесс стабилизации незапад­ного мира. Но его понимание общества, как мы отмечали, остается под большим влиянием экономизма. Он не счи­тает образовательный фактор главной движущей силой истории и мало интересуется демографией. Фукуяма не понимает, что массовая ликвидация безграмотности является независимой экспликативной переменной и на­ходится в самой сердцевине отмечаемого им развития демократии и личности. Отсюда его главная ошибка: предсказание конца истории, исходя из повсеместного распространения либеральной демократии. Такой вывод предполагает, что демократическая политическая система стабильна, если не идеальна, и что ее история завершается с повсеместным формированием этой системы. Но если демократия является лишь политической надстройкой на определенном этапе развития культуры, для которого характерно начальное обучение, тогда продолжение раз­вития образования с утверждением среднего и высшего образования может лишь дестабилизировать демократию там, где она появилась впервые, и как раз в тот момент, когда она утверждается в других странах, которые дости­гают этапа ликвидации массовой неграмотности (О деталях этого механизма см.: Todd E. L’illusion économique. – P.: Gallimard, 1998. – Chap. 5).

Распространение среднего и особенно высшего обра­зования возвращает в ментальную и идеологическую организацию развитых обществ понятие неравенства. Получившие высшее образование после определенного периода колебаний и ложных угрызений совести действи­тельно начинают считать себя «высшими». В развитых странах появляется новый класс, на который приходится (несколько округляя) 20% социальной структуры в коли­чественном и 50% - в денежном отношении. Этот новый класс начинает все с большим трудом переносить ограни­чения, налагаемые системой всеобщего голосования.

Распространение грамотности возвращает нас в мир Токвиля, для которого развитие демократии представ­лялось «провиденциальным», следствием почти боже­ственного промысла. Развитие высшего образования позволяет нам сегодня наблюдать другое «провиденциаль­ное» и катастрофическое движение: движение к олигар­хии. Это поразительное возвращение в мир Аристотеля, где олигархия следовала за демократией.

В тот самый момент, когда демократия начинает ук­репляться в Евразии, она чахнет на месте своего рожде­ния: американское общество превращается в систему по сути неравноправного господства. И этот феномен получил прекрасное концептуальное выражение в книге Майкла Линда «Грядущая американская нация» (Lind M. The Next American Nation. The New Nationalism and the Fourth American Revolution. – N.Y.: The Free Press, 1995). В частности, в его книге мы находим первое систематическое описание нового американского правящего класса - «надкласса» (the overclass).

Но не будем ревнивыми. Франция почти столь же продвинулась по этому пути, как и Соединенные Штаты.

Странными предстают эти «демократические» полити­ческие системы, в рамках которых сталкиваются элитизм и популизм, где существует всеобщее голосование, что не мешает правой и левой элитам договариваться о недопу­щении любой переориентации экономической политики, угрожающей сокращением неравенства. Все более и более бессмысленным представляется этот универсум, в кото­ром предвыборная борьба в итоге титанической медийной схватки завершается сохранением status quo. Доброе согласие элит, отражение существования высшей вульга­ты (то есть идеологии 20%, составляющих высший слой общества) не допускает, чтобы видимая часть системы дезинтегрировалась даже тогда, когда всеобщее голосова­ние создает предпосылки кризиса. Джордж У. Буш был избран президентом Соединенных Штатов в результате смутного процесса, не позволяющего утверждать, что он победил по арифметическим показателям. В другой круп­ной «исторической» республике - во Франции - несколь­ко позднее наблюдается противоположный случай, весьма близкий к логике Саши Гитри: кандидат в президенты по­лучает 82% голосов. Почти полное единогласие французов является результатом действия другого социологического и политического механизма блокирования чаяний 20% на­селения - низших слоев - высшими слоями (20%), которые на данный момент идеологически контролируют 60%, при­надлежащих к средним стратам. Но результат все тот же: избирательный процесс не имеет никакого практического значения, и процент воздержавшихся постоянно растет.

В Великобритании развивается тот же процесс куль­турной рестратификации. Еще на ранних этапах он был проанализирован Майклом Янгом в его книге «Возвыше­ние меритократии» - довольно кратком, но действитель­но провидческом эссе, опубликованном в 1958 году (Young M. The Rise of the Meritocracy. – Harmondsworth: Penguin, 1961 (первое издание – 1958 г.)). Вступление Англии в демократическую фазу произошло позднее и в более умеренных формах: все еще недавнее аристократическое прошлое, воплощенное в сохранении весьма четких классовых различий, облегчает мягкий переход к новому миру западной олигархии. Новый аме­риканский класс несколько завидует этому, что проявля­ется в англофильстве, ностальгии по викторианской эпохе, которая обошла США стороной (Lind M. Op. Cit. – P. 145).

Было бы, таким образом, неточным и несправедливым ограничить кризис демократии только пределами Соединенных Штатов. Великобритания и Франция, две старые либеральные нации, приобщенные историей к американ­ской демократии, также оказались втянутыми в парал­лельные процессы олигархического отмирания. Но они находятся в глобализированной политической и эконо­мической системе, они - на подчиненном положении. Они должны, следовательно, следить за сбалансирован­ностью внешнеторговых обменов. Их социальные траек­тории на определенном этапе должны будут отделиться от траектории Соединенных Штатов. И я не думаю, что в будущем мы сможем говорить о «западных олигархи­ях», как раньше говорили о «западных демократиях».

Такова вторая большая инверсия, которая объясняет взаимоотношения между Америкой и миром. Планетар­ные успехи демократии скрывают ослабление демокра­тии на месте ее зарождения. Эта инверсия пока плохо осознается участниками планетарной игры. Америка продолжает ловко использовать, скорее по привычке, чем из-за цинизма, язык свободы и равенства. И, конечно, демократизация планеты еще далека от завершения.

Однако переход на новую, олигархическую стадию аннулирует применимость к Соединенным Штатам зако­на Дойла о неизбежно оптимистических последствиях наступления либеральной демократии. Мы можем по­стулировать агрессивность поведения, слабую контро­лируемость руководящей касты, а также возросший авантюризм военной политики. Действительно, если гипотеза о ставшей олигархической Америке позволяет нам говорить о сокращении сферы действия закона Дой­ла, то она же в еще большей мере позволяет нам говорить об эмпирической реальности агрессивной Америки. Мы не можем даже исключить а priori стратегическую ги­потезу об Америке, демонстрирующей свою агрессив­ность по отношению к старым и новым демократиям. При такой схеме мы примиряем — правда, не без опреде­ленного лукавства - англосаксонских «идеалистов», пола­гающих, что либеральная демократия означает конец военных конфликтов, и «реалистов» из той же культур­ной среды, представляющих себе поле международных отношений как анархическое пространство, заполненное извечно агрессивными государствами. Признавая, что ли­беральная демократия ведет к миру, мы также признаем, что ее отмирание может привести к войне. Даже если закон Дойла и верен, вечного мира в кантианском духе не будет.

Экспликативная модель

В этом эссе я опишу экспликативную - по форме пара­доксальную - модель, суть которой может быть резюми­рована очень просто: в тот момент, когда мир начинает приобщаться к демократии и учиться обходиться в политическом плане без Америки, последняя начинает утрачи­вать свои демократические характеристики и открывает для себя, что она не может экономически обходиться без остального мира.

Планета, таким образом, сталкивается с двойной ин­версией: инверсией взаимоотношений экономической зависимости между миром и Соединенными Штатами;

инверсией динамики демократии, отныне позитивной в Евразии и негативной в Америке.

Установив эти трудные и сложные социально-истори­ческие процессы, можно понять видимую необычность американских действий. Цель Соединенных Штатов се­годня - уже не защищать демократический и либераль­ный порядок, который даже в Америке постепенно лишается содержания. Главным вопросом становятся поставки товаров и капиталов: основная стратегическая цель Соединенных Штатов отныне - в обеспечении поли­тического контроля за мировыми ресурсами. Однако ослабление экономического, военного и идеологического могущества не позволяет Соединенным Штатам эф­фективно господствовать над миром, ставшим слишком обширным, слишком населенным, слишком грамотным и слишком демократическим.

Приведение к повиновению реальных противников американской гегемонии, то есть подлинных стратегичес­ких игроков, каковыми сегодня являются Россия, Европа и Япония, оказывается целью недосягаемой, несоизмери­мой с возможностями. Америка вынуждена вести с ними переговоры и чаще всего соглашаться с их условиями. Но она должна найти решение, реальное или призрачное, своей мучительной проблемы экономической зависи­мости. Она должна остаться, хотя бы символически, в центре мира и для этого демонстрировать на сцене свое «могущество», простите — свое «всемогущество». Мы при­сутствуем, таким образом, при появлении театрального милитаризма, три основных элемента которого состоят в следующем:

- не решать окончательно проблемы, чтобы оправ­дать нескончаемые военные действия «единственной сверхдержавы» в планетарном масштабе;

- сосредотачиваться на микродержавах - Ираке, Ира­не, Северной Корее, Кубе и т.д. Единственный способ оставаться политически в центре мира — это «атаковать» мелких игроков, подтверждая американское могущество, чтобы не допускать осознания (или, по крайней мере, замедлить его) своей новой роли крупными державами, призванными обеспечивать вместе с Соединенными Шта­тами контроль над планетой. Речь идет о Европе, Японии и России - в среднесрочной перспективе и о Китае – в более долгосрочной;

- создавать новые виды вооружений, чтобы Соеди­ненные Штаты были «далеко впереди» всех в гонке воо­ружений, которая никогда не должна прекращаться.

Эта стратегия превращает Америку в новое и неожи­данное препятствие для сохранения мира во всем мире. Но она не имеет угрожающего масштаба. Список и раз­меры стран-мишеней объективно определяют и могуще­ство Америки, способной сегодня в лучшем случае вести борьбу против Ирака, Ирана, Северной Кореи и Кубы. Нет оснований терять голову и разоблачать «появление» американской империи, которая на самом деле пережива­ет распад, спустя лишь десятилетие после заката совет­ской империи.

Такое представление о соотношении планетарных сил, естественно, требует определенных предложений страте­гического характера, цель которых — не увеличить выго­ды той или иной страны, а позволить наилучшим для всех образом разрешить проблему заката Америки.


^

ГЛАВА 1




МИФ О ВСЕМИРНОМ ТЕРРОРИЗМЕ



Катастрофический образ мира стал в последние 10 или 15 лет повсеместным в западных странах. Изо дня в день наши средства массовой информации создавали образ планеты, структурируемой ненавистью, опустошенной насилием, где одна за другой следуют с нарастающей скоростью расправы над отдельными лицами и народами: геноцид в Руанде, религиозные столкновения в Нигерии и Кот д'Ивуаре, война между сомалийскими кланами, не поддающаяся описанию гражданская война в Сьерра-Леоне, уголовщина и насилие в Южной Африке уже после свержения апартеида, убийства белых фермеров в Зимбаб­ве, массовый терроризм в Алжире. На другом континенте: исламская революция в Иране, вошедшая в последние годы в спокойное русло, конфликт в Чечне, анархия в Гру­зии, война между Арменией и Азербайджаном за овладение Нагорным Карабахом, курдские требования автономии в Турции и Ираке, гражданская война в Таджикистане, покушения кашмирцев в Индии, повстанческие действия тамилов в Шри-Ланке, столкновения между индуистами и мусульманами в Гуджарате, партизанская война мусуль­ман на юге Филиппин, радикальный исламизм в провинции Асех на севере Суматры, убийства христиан специальны­ми подразделениями индонезийских войск в Восточном Тиморе, опереточный режим Талибан в Афганистане. Латинская Америка, где отмечаются только захват заложников левацкими организациями в Колумбии и бунт суб-команданте Маркоса, выглядит на этом фоне почти мир­ным континентом. А здесь, рядом с Европой, распад Югославии, расправы над хорватами и боснийскими сер­бами, убийства сербов и косоваров могли создать впечат­ление, что насилие как поднимающаяся морская волна) накроет и наш собственный старый, богатый и мирный континент. Было бы несправедливо не сказать и о подав­лении китайским режимом студенческих манифестаций на площади Тяньаньмин в 1989 году. Не забудем упомя­нуть и вершину человеческого безрассудства, каковым является израильско-палестинский конфликт, И завершившим этот список разрушением башен Всемирного торго­вого центра - преступлением, совершенным во имя Аллаха самоубийцами, прибывшими из так (еще недав­но) называемого «третьего мира».

Как и материалы средств массовой информации за тот или иной день, я не претендую на исчерпывающий харак­тер приводимого списка. Тем не менее трудно не почув­ствовать на основании этого списка кровавых событий, что мир охвачен безумием, а мы пока живем на более или менее спокойном острове, если, конечно, не считать поджоги машин в наших пригородах, нападения на синагоги во Франции весной 2002 года и участие Жана-Мари Ле Пена во втором туре президентских выборов предвестни­ками варваризации Запада.

Господствующее представление о мире, опустошен­ном в результате насилия, укрепляет специфический взгляд на нашу историю как на историю упадка. Все эти убийства свидетельствуют лишь об одном: планета по­гружается во мрак, развитие терпит крах, прогресс в свете оживших концепций представляется старой европейской иллюзией XVIII века.

Некоторые элементы действительно регрессивного характера в настоящее время могут быть описаны с не­обходимой трезвостью и объективностью. Не обращая внимания на мозолящие глаза картинки телевидения, мы можем констатировать сокращение темпов роста в мире, усугубление неравенства как в бедных, так и в богатых странах, что связано с экономической и финан­совой глобализацией. Эти явления логически вытекают из| свободы обмена (Более подробный анализ см.: Todd E. L’illusion économique. – Chap. 6)), которая, включив в конкурентную борьбу активное население всех стран мира, влечет за собой снижение уровня заработной платы и стагнацию глобального спроса. Более того, свобода обмена вносит в каждое общество уровень неравенства, который соот­ветствует разрыву в доходах, существующему между богатыми богатых стран и бедными бедных стран. Но если отказаться от узколобого экономизма правого или лево­го, марксистского или неолиберального толка, то следует подчеркнуть, опираясь на наличие огромного статисти­ческого материала, замечательный культурный прогресс современного мира, который выражается двумя основными параметрами: повсеместным распространением мас­совой грамотности и расширением практики контроля за рождаемостью.

Культурная революция

За период с 1980 по 2000 год уровень грамотности граждан в возрасте 15 и более лет, то есть пропорциональная численность умеющих читать и писать среди взрослого населения, возрос с 40 до 67% в Руанде, с 33 до 64% — в Нигерии, с 27 до 47% - в Кот д'Ивуаре, с 40 до 63% - в Алжире, с 77 до 85% - в Южной Африке, с 80 до 93% - в Зимбабве, с 85 до 92% - в Колумбии. В Индии он уве­личился с 41 до 56%, в Пакистане - с 28 до 43%, в Индо­незии - с 69 до 87%, на Филиппинах - с 89 до 95%, в Шри Ланке - с 85 до 92%, в Таджикистане - с 94 до 99%. В Иране доля населения, умеющего читать и писать, уве­личилась с 54% в 1980 году, то есть в год начала хомейнистской революции, до 77% в 2000 году. В Китае уро­вень грамотности, составлявший в 1988 году 66%, сегодня достигает 85%. Подобные цифры могут быть приведены по всем бедным странам, вступившим в общий процесс культурного развития, включая и самые отсталые, такие, например, как Мали, где уровень грамотности все же возрос с 14% в 1980 году до 40% в 2000 году, или Нигер, где отмечен более скромный рост — с 8 до 16%. Это все еще низкий процент, но если взять молодых людей в возрасте от 15 до 24 лет, то в Нигере уровень грамотности среди них составляет уже 22%, а в Мали — 65%.

Процесс еще не завершен; уровни культурного разви­тия остаются различными. Но уже можно предсказать, что в не столь уж отдаленном будущем грамотность ста­нет всеобщей по всей планете. Если принять во внимание фактор ускорения, то можно считать, что всеобщая гра­мотность среди молодых поколений планеты будет до­стигнута в 2030 году. Учитывая, что письменность была изобретена примерно в 3000 году до нашей эры, челове­честву потребовалось пять тысяч лет, чтобы совершить в полной мере революцию, связанную с письменной гра­мотностью.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   17

Поиск по сайту:



База данных защищена авторским правом ©dogend.ru 2014
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Уроки, справочники, рефераты