Домой

Kitaphane info




НазваниеKitaphane info
страница4/16
Дата11.01.2013
Размер4.12 Mb.
ТипДокументы
Подобные работы:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16
Глава четвертая. НРАВСТВЕННЫЕ ПОНЯТИЯ У ПЕРВОБЫТНЫХ НАРОДОВ

Развитие инстинкта общительности у дикарей.- Двойственный характер мораль­ных требований у диких народов - выполнение одних из них обязательно, вы­полнение же других только желательно.- Средства общественного воздействия на отдельного человека среди дикарей за неисполнение требований, носящих ха­рактер обязательности.- Установление обычаев и нравов (moeurs), полезных для общества.- Родовой быт и родовая справедливость.- Расслоение общества на классы и сословия и стремление отдельных групп к власти и господству над дру­гими.- Эволюция первобытных нравственных понятий.- Необходимость изуче­ния этой эволюции и определение главных основ этики.

Успехи естественных наук в XIX веке пробудили у современных мыслителей желание выработать новую этику на положительных началах. Установив основы философии мира, освобожденной от предположений о сверхъестественных силах, но вместе с тем вели­чественной, поэтической и способной внушить человеку самые возвышенные побуждения,- современная наука уже не видит на­добности прибегать к сверхприродным внушениям для оправдания своих идеалов нравственной красоты. Притом наука предвидит, что в недалеком будущем человеческое общество, освобожден­ное благодаря успехам науки от нищеты прежних веков и пост­роенное на началах справедливости для всех и взаимной поддерж­ки, сможет обеспечить человеку свободное проявление его умст­венного, технического и художественного творчества. И это пред­видение открывает такие широкие нравственные возможности в будущем, что для их осуществления уже нет надобности ни во влияниях сверхприродного мира, ни в страхе наказания в загроб­ной жизни. Требуется, следовательно, новая этика, на новых ос­новах; выяснению необходимости этой потребности и была посвя­щена первая глава нашего исследования.

Пробудившись от временного застоя в конце 50-х годов XIX ве­ка, современная наука уже подготовила материалы для выработки такой новой рациональной этики. В трудах Йодля, Вундта, Паульсена и многих других мы имеем прекрасные обзоры всех прежних попыток обосновать этику на различных началах - религиозных, метафизических и естественнонаучных. И в течение всего XIX века делался ряд попыток, чтобы найти основы нравственной природы человека в разумном себялюбии и любви к человечеству (Огюст Конт и его последователи), во взаимной симпатии и умственном отождествлении себя с человечеством (Шопенгауэр), в полезности (утилитаризм Бентама и Милля) и в теории развития, т.е. эволю­ции (Дарвин, Спенсер и Гюйо).

Начало этой последней этике положил Дарвин. Он попытался вывести первоосновы нравственного чувства из инстинкта общительности, глубоко прирожденного всем общительным животным, а так как большинство писателей об этике оставило эту попытку без внимания, и ее замолчало большинство самих дарвинистов, то я подробно рассмотрел ее во второй главе «Нравственное Начало в Природе». На широкое распространение инстинкта общи­тельности у громадного большинства животных всех классов и отделов я указывал уже в книге о «Взаимной помощи», во второй же главе мы видели, как самые первобытные люди ледникового и раннего послеледникового периода должны были учиться общи­тельности и ее этике у животных, с которыми они жили тогда в тесном общении, и как действительно в самых первых своих сказ­ках и преданиях человек передавал из поколения в поколение прак­тические наставления, дочерпнутые им из знания жизни животных.

Первым нравственным учителем человека была, таким образом, сама природа - не та природа, которую описывали кабинетные философы, с нею не знакомые, или естествоиспытатели, изучав­шие природу лишь по мертвым образцам в музеях, а та природа, среди которой жили и работали на американском материке, тогда еще слабо заселенном людьми, а также и в Африке и в Азии ве­ликие основатели описательной зоологии: Одюбон, Азара, Вид, Брем и др.; словом, та природа, которую имел в виду Дарвин, когда он дал в книге «Происхождение человека» краткий очерк зарож­дения нравственного чувства у людей.

Нет никакого сомнения, что инстинкт общительности, унасле­дованный человеком и потому глубоко укоренившийся в нем, мог только развиваться впоследствии и укрепляться, несмотря даже на тяжелую борьбу за существование; и я показал в той же работе о Взаимопомощи - опять-таки на основании трудов компетентных исследователей, насколько развита общительность у дикарей, а вместе с тем и чувство равноправия у самых первобытных пред­ставителей человеческого рода, а также как благодаря ей могли развиться человеческие общества, несмотря на всю трудность их жизни среди дикой природы.

Отсылая поэтому читателей к «Взаимной помощи», я поста­раюсь разобрать теперь, как развивались в обществах первобыт­ных дикарей дальнейшие нравственные понятия и какой характер они наложили на дальнейшее развитие нравственности.

Мы ничего не знаем о жизни самых первобытных человеческих существ ледникового периода и конца третичного периода, кроме того, что они жили небольшими обществами, с трудом добывая из озер и лесов скудные средства пропитания и изготовляя для этого костяные и каменные орудия.

Но уже в такой жизни первобытный человек должен был при­учаться отождествлять свое «я» с общественным «мы» и вырабаты­вал, таким образом, первоначальные основы нравственности. Он привыкал думать о своем роде, как о чем-то, чего он составлял только часть, и вовсе не главную часть, так как он видел, как ничто­жен был бы каждый перед лицом грозной, суровой природы, если бы перестал быть частью рода. Он привыкал вследствие этого огра­ничивать свою волю волей других, а это составляет основное на­чало всякой нравственности. Действительно, мы знаем, что самые первобытные люди ледникового и раннего послеледникового, т.е. озерного периода, уже жили обществами - в пещерах, в трещинах скал или под нависшими скалами и что они сообща охотились и ловили рыбу своими первобытными орудиями, а сожительство и сотрудничество уже предполагают выработку некоторых правил общественной нравственности.

Такое «воспитание» первобытного человека продолжалось де­сятки тысяч лет и, таким образом, продолжал вырабатываться инстинкт общительности и он становился с течением времени силь­нее всякого себялюбивого рассуждения. Человек привыкал мыс­лить о своем «я» не иначе как через представление о своей группе. Высокообразовательное значение такого склада мышления мы увидим впоследствии *.

* Всякое мышление, справедливо заметил Фуллье, имеет стремление становиться все более и более объективным, т.е. отрешаться от личных соображений и понемногу переходить от них к соображениям всеобщим (Foullee. Critique des Sustemes de morale contemporaine. Р., 1883. Р. 18 41). Этим путем понемногу слагается общественный идеал, т.е. представление о возможном лучшем.

Уже в животном мире мы видим, как личная воля отдельных особей сливается с волей всех. Общительные животные учатся этому уже с раннего возраста - в своих играх **, в которых обязательно подчиняться известным правилам игры: не допускается взаправду бодать рогами, взаправду кусать друг друга, даже пере­бивать очередь. В зрелом же возрасте поглощение личной воли во­лей общественной прекрасно видно во многих случаях. Приготов­ления птиц к перелетам с севера на юг и обратно; их «учебные» полеты по вечерам в продолжение нескольких дней перед перелетами; согласованные действия хищных зверей и птиц во время охо­ты; оборона всех животных, живущих стадами, от нападений хищ­ников; переселения животных и, наконец, вся общественная жизнь пчел, ос, муравьев, термитов, почти всех голенастых птиц, попугаев, бобров, обезьян и т. д. - все это яркие примеры такого под­чинения личной воли. В них ясно видно согласование воли отдель­ных особей с волей и намерениями целого, обратившееся уже в наследственную привычку, т.е. в инстинкт ***.

** См. об этом работу: Gross. К. Play of Animals.

*** Много фактов для суждения о зачатках этики среди общительных животных читатель найдет в прекрасных работах Эспинаса, который разобрал раз­личные степени общительности у животных в книге «Les Sosietes animales» (Р., 1Х77), и Романэса об уме животных «Animal Intelligence» (имеются русские переводы); в книге Huber’a u Forel’a о муравьях и Бюхнера о любви у животных «Liebe und Liebes in der Thierwelt» (1879, расширенное издание 1885) 42.

Что в таком случае инстинкт есть зачатки права, прекрасно понял уже в 1625 году Гуго Гроций. Но нет никакого сомнения, что человек четвертичного, ледниково-озерного, периода стоял, по меньшей мере, на такой же ступени общественного развития, а по всей вероятности, даже на значительно высшем уровне. Раз существует общежитие, в нем неизбежно складываются известные формы жизни, известные обычаи и нравы, которые, будучи призна­ны полезными и становясь привычными путями мышления, пере­ходят сперва в инстинктивные привычки, а потом и в правила жиз­ни. Так складывается своя нравственность, своя этика, которую старики - хранители родовых обычаев ставят под охрану суеве­рий и религии, т.е., в сущности, под охрану умерших предков *.

* О значении «великой толпы» умерших предков (La grande multitude) пре­красно писал Эли Реклю (брат географа Элизэ) в небольшой, но богатой мыслями и фактами книге Les Primitifs»43.

Некоторыми известными естествоиспытателями делались не­давно наблюдения и опыты с целью узнать, существуют ли обду­манные нравственные понятия у собак, лошадей и других живот­ных, живущих в близком общении с человеком, и в результате по­лучались довольно определенные утвердительные ответы. Факты например, рассказанные Спенсером в приложении ко второму тому его «Основ Этики», особенно убедительны, и ведут они к заклю­чениям, далеко не маловажным. Точно так же есть несколько впол­не убедительных фактов в вышеупомянутой работе Романэса. Но мы не станем останавливаться на них, так как достаточно уста­новить, что уже в обществах животных, а тем более в обществах людей в силу самих привычек общительности неизбежно выраба­тываются понятия, которыми личное Я отождествляется с общест­венным Мы, и, по мере того как эти понятия превращаются в наследственный инстинкт, личное Я даже подчиняется обществен­ному Мы **.

** Подробный разбор этих фактов дал Спенсер в своих «Principles of Ethics» («Основах Этики»).

Но раз мы убедились, что такое отождествление личности с обществом существовало, хотя и в малой степени, у людей, нам становится понятно, что, если оно было полезно человечеству, оно неизбежно должно было усиливаться и развиваться в человеке, обладавшем даром слова, которое вело к созданию предания; и в конце концов оно должно было привести к развитию прочного нравственного инстинкта.

Такое утверждение, впрочем, вызовет, по всей вероятности, не­которые сомнения и, вероятно, многими будет задан вопрос: «Воз­можно ли, чтобы из полуживотной общительности могли развиться такие высоконравственные учения, как учения Сократа, Платона, Конфуция, Будды и Христа, без вмешательства сверхприродной силы?» Вопрос, на который этика должна дать ответ. Простой ссылки на биологию, которая показывает, как из микроскопиче­ских одноклеточных организмов могли выработаться в течение десятков тысячелетий все более совершенные организмы, вплоть до высших млекопитающих и человека, было бы недостаточно. А потому этике предстоит выполнить работу, подобную той, кото­рая была сделана Огюстом Контом и Спенсером в биологии и многими исследователями в истории права. Этика должна по крайней мере указать, как могли развиваться нравственные по­нятия - от общительности, свойственной высшим животным и первобытным дикарям, вплоть до высокоидеальных нравствен­ных учений.

Правила жизни у разных современных диких племен раз­личны. В разных климатах у племен, окруженных различными соседями, вырабатывались свои собственные нравы и обычаи. Притом самые описания этих нравов и обычаев различными путе­шественниками сильно отличаются друг от друга, смотря по ха­рактеру бытописателя и по общему его отношению к своим «низ­шим братьям». Нельзя поэтому соединять в одно целое описания всевозможных первобытных племен, как это делали некоторые на­чинающие антропологи, не разобрав, на какой ступени развития стоит данное племя, и не относясь критически к авторам различ­ных описаний. Даже Спенсер в своем громадном издании антро­пологических данных * и даже в позднейшей своей работе «Этике» не избежал этой ошибки. Но в нее уже не впали, например, Вайц в своей «Антропологии первобытных народов» и целый ряд антро­пологов, вроде Моргана, Мэна, М. Ковалевского, Поста, Дарчуна и мн. др. Вообще из описаний дикарей можно пользоваться только описаниями тех путешественников и миссионеров, которые доволь­но долго прожили среди описываемых ими туземцев: долгое пре­бывание уже указывает до некоторой степени на взаимное пони­мание. А затем, если мы хотим знать что-нибудь о первых зачатках нравственных понятий, мы должны брать тех дикарей, которые лучше других могли сохранить черты родового быта со времен са­мого раннего послеледникового периода.

* Descriptive Sociology, classified and arranged by Herbert Spenser, compiled and abstracted by Davis Duncan, Richard Shapping and James Collier. 8 томов in-folio 44.

Племен, вполне сохранивших быт того времени, конечно, уже нет. Но больше других сохранили его дикари Крайнего Севера - алеуты, чукчи и эскимосы, до сих пор живущие в тех же физиче­ских условиях, в каких они жили в самом начале таяния громад­ного ледяного покрова **, а также некоторые племена крайнего юга, т.е. Патагонии и Новой Гвинеи, и маленькие остатки племен, уцелевших в некоторых горных странах, особенно в Гималаях.

** По всей вероятности, по мере таяния ледникового покрова, распространяв­шегося во время наибольшего своего развития в северном полушарии приблизи­тельно до 50° северной широты, они постоянно передвигались к северу, оттесняемые разраставшимся населением более южных частей Земли (Индии, Северной Аф­рики и т. д.), до которых не доходил ледяной покров.

Как раз о племенах далекого Севера мы имеем обстоятельные сведения от людей, живших среди них, особенно для алеутов Се­верной Аляски - от замечательного бытописателя миссионера Веньяминова, а для эскимосов - от экспедиций, зимовавших в Гренландии, причем описание алеутов Веньяминовым особенно поучительно.

Прежде всего следует отметить, что в алеутской этике, как и в этике других первобытных племен, есть два отдела: выполнение одних обычаев, а следовательно, и этических постановлений без­условно обязательно; выполнение же других только рекомендуется как желательное, и за их нарушение виновные подвергаются толь­ко насмешке и напоминанию. У алеутов, например, говорят, что то-то и то-то «стыдно» делать***.

*** «Записки об Уналашкинском отделе». Спб. 1840 45. Извлечения из этого труда даны в: Dall. Alaska46. Весьма сходные замечания имеются о гренландских эски­мосах, а также об австралийских дикарях - обитателях Новой Гвинеи (Миклухо-Маклая и некоторых других).

 

Так, например, стыдно, писал Веньяминов, бояться неизбежной смерти, стыдно просить пощады у врага; стыдно быть уличенным в воровстве; то же опрокинуться со своей лодкой в гавани; стыдно бояться выйти в море во время бури; первому ослабнуть в долгом путешествии и выказать жадность при дележе добычи (в таком случае все остальные дают жадному свою долю, чтобы его при­стыдить); стыдно разболтать тайну своего рода жене; стыдно, если вышли на охоту вдвоем, не предлагать лучшую добычу това­рищу; стыдно хвастаться своими поступками, тем более вымыш­ленными, и называть другого презрительными словами. Стыдно, наконец, выпрашивать милостыню; ласкать жену в присутствии посторонних или танцевать с нею, а также лично торговаться с покупателем, так как цену за предлагаемое добро должно назна­чить третье лицо. Для женщины стыдно не уметь шить и танцевать и вообще не уметь делать того, что лежит на обязанности женщин; стыдно ласкать мужа или даже разговаривать с ним в присутствии посторонних *.

* Перечисляя эти основы алеутской нравственности, Веньяминов включил также «умереть, не убивши ни одного врага». Я позволил себе не включать этого, так как думаю, что тут есть недоразумение. Врагом не может быть человек из своего племени, так как Веньяминов говорит, что среди населения в 60 000 душ за 40 лет случилось только одно убийство, и за ним неизбежно должна была последовать родовая месть или же примирение по уплате виры. Врагом, которого обязательно нужно было бы убить, мог, следовательно, быть только человек из другого племени. А между тем о постоянных междуродовых распрях Веньяминов не говорит. Ве­роятно, он имел в виду сказать: «Умереть, не убив врага, которого следовало убить в силу родовой мести». Этого воззрения, к сожалению, держатся до сих пор защит­ники смертной казни по суду даже в так называемых цивилизованных обществах.

Как поддерживаются эти черты алеутской этики, Веньями­нов не говорил. Но одна из экспедиций, зимовавших в Гренландии, описала, как живут эскимосы по нескольку семей вместе в одном жилье, разделенном для каждой семьи занавескою из звериных шкур. Эти дома-коридоры иногда имеют вид креста, в середине которого помещается очаг. В долгие зимние ночи женщины поют песни, и в них они нередко осмеивают тех, кто чем-нибудь про­винился против обычаев благовоспитанности. Но рядом с этим существуют правила, безусловно обязательные; и на первом плане стоит, конечно, совершенная недопустимость братоубийства, т.е. убийства в среде своего племени. Одинаково недопустимо, чтобы убийство или поранение кого-нибудь из своего племени человеком из другого племени оставалось без родового отмщения.

Затем существует целый разряд поступков, настолько обяза­тельных, что за неисполнение их на человека обрушивается презре­ние всего племени, и он рискует стать «изгоем», т.е. быть изгнан­ным из своего рода. Иначе нарушитель этих правил мог бы навлечь на все племя недовольство обиженных животных, как, например, крокодилов или медведей, о которых я говорил в предыдущей статье, или же незримых существ или духов предков, покрови­тельствующих племени.

Так, например, Веньяминов рассказывает, что, когда он уходил откуда-то на судно, на берегу забыли взять связку вяленой рыбы, принесенной ему в подарок. Когда он вернулся в то же место через полгода, он узнал, что за время его отсутствия племя пережило сильный голод. Но подаренную ему рыбу никто, конечно, не тронул и связку принесли в сохранности. Поступить иначе значило бы на­влечь всякие напасти на все племя. Точно так же Миддендорф писал, что в тундрах северной Сибири никто ничего не тронет из оставленных кем-нибудь в тундре саней, даже если бы в них име­лась провизия. Известно, как постоянно голодают все жители Дальнего Севера, но воспользоваться чем бы то ни было из остав­ленных продуктов было бы тем, что мы называем преступлением, а такое преступление может навлечь на все племя всякие невзгоды. Личность и племя отождествляются в данном случае.

Наконец, у алеутов, как и у всех первобытных дикарей, есть еще ряд постановлений, безусловно обязательных,- священных, можно сказать. Это - все то, что касается поддержки родового быта: его деления на классы, его брачных установлений, понятий о собственности - родовой и семейной, обычаев, соблюдаемых на охоте и рыбной ловле (сообща или в одиночку), перекочевок и т. д., и, наконец, есть ряд племенных обрядов вполне религиозного ха­рактера. Тут уже имеется строгий закон, неисполнение которого навлекло бы несчастье на весь род или даже на все племя, а по­тому неисполнение его немыслимо и почти невозможно. Если же и случится в кои-то веки нарушение кем-нибудь такого закона, то оно наказывается как измена исключением из рода или даже смертью. Надо, впрочем, сказать, что нарушение этих установлений до того редко, что считается даже немыслимым, подобно тому как римское право считало немыслимым отцеубийство, а потому не имело даже закона для наказания такого преступления.

Вообще говоря, у всех известных нам первобытных народов выработался очень сложный уклад родовой жизни. Существует, следовательно, своя нравственность, своя этика. И во всех этих неписаных «уложениях», охраняемых преданием, появляется три главных разряда бытовых правил.

Одни из них охраняют формы, установленные для добывания средств пропитания каждого в отдельности и всего рода сообща. В них определяются основы пользования тем, что принадлежит всему роду: водами, лесами и иногда плодовыми деревьями - дикими и посаженными, охотничьими областями, а также лодками; имеются также строгие правила для охоты и перекочевок, правила для сохранения огня и т.п. *

* Сохранение огня - очень важное дело. Миклухо-Маклай писал, что у жите­лей Новой Гвинеи, около которых он жил, сохранилось предание о том, как страдали однажды их предки от цинги, когда они дали погаснуть огню и прожили без огня столько-то времени, пока не получили его с соседних островов.

Затем определяются личные права и личные отношения: разделение рода на отделы и система допустимых брачных отношений - опять-таки очень сложный отдел, где учреждения становятся почти религиозными. Сюда же относятся: правила воспитания юношест­ва, иногда в особых «длинных хижинах», как это делается у дика­рей Тихого океана; отношение к старикам и к новорожденным де­тям и, наконец, меры предупреждения острых личных столкно­вений, т.е. что следует делать, если с появлением отдельных семей уже становятся возможными акты насилия внутри самого рода, а также при столкновении с соседними родами, особенно в том слу­чае, если распря приведет к войне. Здесь устанавливается ряд правил, из которых, как показал бельгийский проф. Эрнест Нис (Nys), вырабатывались впоследствии зачатки международного права. Наконец, есть третий разряд свято чтимых установлений, касающихся религиозных суеверий и обрядов, связанных с вре­менами года, охотой, переселениями и т. д.

На все это могут дать определенные ответы старики каждого племени. Конечно, эти ответы неодинаковы у различных родов и племен, как неодинаковы и обряды; но важно то, что у каждого ро­да и племени, на какой бы низкой ступени развития он ни стоял, есть уже своя, чрезвычайно сложная этика, своя система нравст­венного и безнравственного.

Начала этой нравственности лежат, как мы видели, в чувстве общительности, стадности и в потребности взаимной поддержки, развившихся среди всех общительных животных и все далее раз­вивавшихся в первобытных человеческих обществах. Естественно при этом, что у человека благодаря языку, который помогал раз­витию памяти и создавал предание, вырабатывались гораздо бо­лее сложные правила жизни, чем у животных. С появлением же религии, хотя бы и в самой грубой форме, в человеческую этику входил еще новый элемент, придававший ей некоторую стойкость, а впоследствии вносивший одухотворенность и некоторый идеа­лизм.

Затем, по мере развития общественной жизни, все более и бо­лее должно было выступать понятие о справедливости во взаим­ных отношениях. Первые зачатки справедливости, в смысле рав­ноправия, можно наблюдать уже у животных, особенно у млеко­питающих, когда мать кормит несколько детенышей, или в играх многих животных, где обязательно бывает соблюдение известных правил игры. Но переход от инстинкта общительности, т.е. от простого влечения или потребности жить в кругу сродных существ, к умозаключению о необходимости справедливости во взаимных отношениях необходимо должен был совершиться в человеке ради поддержания самой общительной жизни. В самом деле, во всяком обществе желания и страсти личностей неизбежно сталкиваются с желаниями других, таких же членов общества, и эти столкнове­ния роковым образом привели бы к нескончаемым распрям и к распадению общества, если бы в людях не развивалось одновре­менно (как оно развивается уже у некоторых общительных жи­вотных) понятие о равноправии всех членов общества. Из этого же понятия должно было развиться понемногу понятие о справед­ливости, как на это указывает само происхождение слов Aequitas, Equite, которыми выражается понятие справедливости, равенства. Недаром в древности изображали справедливость как женщину с завязанными глазами, державшую в руках весы.

Возьмем случай из жизни. Вот, например, два человека повздо­рили. Слово за слово, один упрекнул другого в том, что он его оби­дел. Другой стал доказывать, что он был прав, что он имел право сказать то, что сказал. Правда, он этим нанес другому оскорбле­ние, но его оскорбление было ответом на нанесенное ему оскорбле­ние, и оно было равно, равнозначаще предыдущему, отнюдь не больше.

Если такой спор довел до ссоры и дело дошло уже до драки, то и тот и другой будут доказывать, что первый удар был нанесен в ответ на тяжелое оскорбление, а затем каждый последующий удар был ответом на совершенно равный удар противника. Если же дело дошло до ран и до суда, то судьи вымеряют величину ран, и тот, кто нанес большую рану, должен будет уплатить виру, чтобы восста­новить равенство обид. Так всегда делалось в продолжение мно­гих столетий, если дело доходило до общинного суда.

В этом примере, не вымышленном, а взятом из действитель­ной жизни, ясно видно, как понимали «справедливость» самые первобытные дикари и что более образованные народы по сию пору понимают под словами правда, справедливость, Justice, Aequitas, Equite, Rechtigkeit и т. д. Они видят в них восстановление нару­шенного равноправия. Никто не должен нарушать равенство двух членов общества, а раз оно нарушено, оно должно быть вос­становлено вмешательством общества. Так гласило Пятикнижие Моисея, говоря «око за око, зуб за зуб, рана за рану», но не более. Так делала римская справедливость, так до сих пор поступают все дикари, и много из этих понятий сохранилось и в современном законодательстве.

Конечно, во всяком обществе, на какой бы ступени развития оно ни стояло, всегда были и будут отдельные личности, стремя­щиеся воспользоваться своей силой, ловкостью, умом, смелостью, чтобы подчинить себе волю других; и некоторые из них достигают своей цели. Такие личности, конечно, встречались и у самых первобытных народов, и мы встречаем их у всех племен и народов на всех ступенях культуры. Но в противовес им также на всех ступенях развития вырабатывались обычаи, стремившиеся про­тиводействовать развитию отдельного человека в ущерб всему обществу. Все учреждения, выработанные в разные времена в человечестве,- родовой быт, сельская община, город, республи­ки с их вечевым строем, самоуправление приходов и областей, представительное правление и т.д. - в сущности имели целью охранять общества от своеволия таких людей и их зарождавшейся власти.

Уже у самых первобытных дикарей, как мы сейчас видели, есть ряд обычаев, выработанных с этой целью. С одной стороны, обычай устанавливает равноправие. Так, например, Дарвина поражало у патагонских дикарей, что, если кто-нибудь из белых давал что-нибудь съедобное одному из дикарей, дикарь немед­ленно распределял данный ему кусок поровну между всеми при­сутствующими. То же самое упоминается многими исследовате­лями относительно разных первобытных племен, и то же я нашел даже в более поздних формах развития, у пастушеского народа - у бурят, живущих в более глухих местах Сибири *.

* У бурят, живущих в Саянах около Окинского караула, когда убивают ба­рана, то весь улус без исключения приходит к огню, где готовится пиршество, и принимает участие в трапезе. То же было и у верхонеленских бурят.

Масса таких фактов имеется во всех серьезных описаниях первобытных народов **. Где бы ни изучали их, исследователи находят те же общительные нравы, тот же мирской дух, ту же готовность сдерживать своенравие для поддержания обществен­ной жизни. И когда мы пытаемся проникнуть в жизнь человека на самых первобытных ступенях его развития, то мы находим все ту же родовую жизнь и те же союзы людей для взаимной поддержки. И мы вынуждены признать, что в общественных ка­чествах человека лежит главная сила его прошлого развития и дальнейшего прогресса.

** Желающих ближе ознакомиться с этим предметом отсылаю к таким мону­ментальным работам, как: Waitz Anthropologie der Naturvolker; Post. Afrikanische jurisprudenz и Die Geschleshtsgenossenschaft der Urzeit; М. Ковалевский, Перво­бытное право; Tableau des origins de la famille et de la propriete; Morgan. Ancient Society; Dr. H. Rink The Eskimo Tribes и множеству отдельных исследований, упоминаемых в этих трудах, а также в моем исследовании о взаимопомощи 47.

В XVIII веке, под впечатлением первого знакомства с дикаря­ми Тихого океана, развилось стремление идеализировать дика­рей, живших «в естественном состоянии», быть может, в противо­вес философии Гоббса и его последователей, изображавших первобытных людей в виде сборища диких зверей, готовых по­жрать друг друга. И то и другое представление оказалось, однако, ложным, как мы знаем теперь от множества добросовестных исследователей. Первобытный человек - вовсе не идеал доброде­тели и вовсе не тигроподобный зверь. Но он всегда жил и поныне живет обществами, подобно тысячам других живых существ, и в этих обществах в нем выработались не только те качества общи­тельности, которые свойственны всем общительным животным, но, благодаря языку и, следовательно, более развитому разуму, в нем еще больше развилась общительность, а с нею вместе выработались и правила общественной жизни, которые мы назы­ваем нравственностью.

В родовом быте человек научился сперва основному правилу всякой общественности: не делать другому того, чего не желаешь, чтобы делали тебе, и сдерживать разными мерами тех, которые не хотели подчиняться этому правилу. А затем в нем развилась способность отождествлять свою личную жизнь с жизнью свое­го рода. При изучении первобытных людей, начиная с тех, кто сохранил еще быт ледникового и раннего послеледникового (озер­ного) периода, вплоть до тех, у кого мы находим позднейшее развитие родового строя, нас больше всего поражает именно эта черта: отождествление человека со своим родом. Она проходит через всю историю раннего развития человечества, и сохранилась она наиболее у тех, у кого удержались первобытные формы родо­вого быта и наиболее первобытные приспособления для борьбы с мачехой-природой, т.е. у эскимосов, алеутов, жителей Огненной Земли и у некоторых горных племен. И чем больше мы изучаем первобытного человека, тем больше мы убеждаемся, что даже в своих незначительных поступках он отождествлял и теперь отождествляет свою жизнь с жизнью своего рода.

Понятие о добре и зле вырабатывалось, таким образом, не на основе того, что представляет добро или зло для отдельного чело­века, а на том, что составляет добро или зло для всего рода. Эти понятия, конечно, менялись в разных местностях и в разное время, и некоторые правила, особенно такие, например, как приношение человеческих жертв для умилостивления грозных сил природы - вулкана, моря, землетрясения,- были просто нелепы.

Но раз те или другие правила были установлены родом, человек подчинялся им, как бы ни было тяжело их исполнение.

Вообще первобытный дикарь отождествлял себя со всем родом. Он становился положительно несчастлив, если совершал посту­пок, который мог навлечь на его род проклятие обиженного, или мщение «великой толпы» предков, или какого-нибудь племени зве­рей: крокодилов, медведей, тигров и т. п. «Обычное право» для дикаря - больше, чем религия для современного человека: оно составляет основу его жизни, а потому самоограничение в инте­ресах рода, а в отдельных личностях самопожертвование с той же целью - самое обычное явление *.

* Ср.: Bastian. Der Mensch in der Geschichte. Т. 3 48; Grey journals of two Expeditions. 1841. Т. 2 и все серьезные описания жизни дикарей. О роли устрашения «проклятием» см. известный труд проф. Westermarck’a.

Одним словом, чем ближе первобытное общество к его древ­нейшим формам, тем строже в нем соблюдается правило «каждый за всех». И только вследствие полного незнакомства с действи­тельной жизнью первобытных людей одни мыслители, как Гоббс, Руссо и их последователи, утверждали, что нравственность заро­дилась впервые из воображаемого «общественного договора, а другие объясняли ее появление внушением свыше», посетившим мифического законодателя. На деле же первоисточник нравствен­ности лежит в общительности, свойственной всем высшим живот­ным и тем более человеку.

К сожалению, в родовом строе правило «каждый за всех» не распространяется дальше своего рода. Род не обязан делиться пищей с другими родами. Кроме того, территория, как у некото­рых млекопитающих и птиц, разделяется между различными родами, и каждый род имеет свой округ для охоты или рыбной ловли. Таким образом, в жизни человека с самых древних времен вырабатывались два рода отношений: внутри своего рода и с соседними родами, и тут создавалась почва для столкновений и войн. Правда, уже в родовом быте делались и теперь делаются попытки упорядочить взаимные отношения соседних родов. Входя в хижину, обязательно нужно оставить свое оружие при входе, и даже в случае войны двух родов обязательно соблюдать неко­торые правила относительно колодцев и тропинок, по которым женщины ходят по воду. Но вообще отношения к соседям из дру­гого рода (если с ним не вошли в федерацию) совершенно иные, чем внутри рода. И в последующем развитии человечества никакая религия не могла искоренить понятия о «чужестранце». Мало того, религии сплошь да рядом становились источниками самой свирепой вражды, еще более усиливавшейся с развитием госу­дарств. И вследствие этого создавалась двойственная этика, которая держится по сие время и приводит к таким ужасам, как последняя война 49.

В начале весь род представлял одну семью, и, как это доказано теперь, только постепенно в нем начали появляться отдельные семьи, причем жены в этих семьях должны были браться из другого рода.

Отдельная семья вела, однако, к разложению прежнего комму­нистического строя, так как давала возможность накопления семейного богатства. Но тогда потребность общительности, выра­ботанная при прежнем строе, стала принимать новые формы. В деревнях создавалась сельская община, а в городах - гильдии ремесленников и купцов, из которых развивались вольные сред­невековые города, и при помощи этих учреждений народные массы создавали новый строй жизни, в котором зарождалось но­вое объединение взамен родового.

С другой стороны, великое переселение народов и постоянные набеги соседних племен и народов неизбежно вели к образова­нию военного сословия, которое приобретало все большую силу по мере того, как мирное крестьянское и городское население все больше отвыкало от военного дела. Одновременно с этим стари­ки - хранители родовых преданий, а также наблюдатели при­роды, накопившие первые зачатки знания, и блюстители религи­озных обрядов стремились укрепить свою власть среди крестьян­ских общин и в вольных городах, составляя для этого свои тайные союзы. Впоследствии же, с возникновением государства, они объединились между собой - военная сила с церковной в общем подчинении королевской власти.

Нужно, однако, прибавить, что при всем том никогда, ни в ка­кой период жизни человечества войны не были нормальным условием жизни. В то время как воюющие истребляли друг друга и жрецы прославляли взаимные избиения, народные массы в селах и городах продолжали жить обыденной жизнью. Они совершали свою обычную работу и в то же время стремились укрепить орга­низации, основанные на взаимопомощи и взаимной поддержке, т.е. на их обычном праве, даже тогда, когда люди подпали впо­следствии под власть духовенства и королей.

В сущности, всю историю человечества можно рассматривать как стремление, с одной стороны, к захвату власти отдельными людьми или группами с целью подчинить себе возможно широкие круги и стремление, с другой стороны, сохранить равноправие - по крайней мере среди мужчин - и противодействовать захвату власти или по крайней мере ограничивать его, другими словами, сохранять справедливость внутри рода, племени или федерации родов.

То же стремление ярко проявилось в средневековых вольных городах, особенно в первые века после освобождения этих горо­дов от их феодальных владельцев. В сущности, вольные города были оборонительными союзами равноправных горожан против окрестных феодалов.

Но мало-помалу и в вольных городах стало совершаться расслоение населения. Сперва торговля велась всем городом, так как продукты городской промышленности или товары, купленные в деревнях, вывозил весь город через своих доверенных и прибыль принадлежала всей городской общине. Но мало-помалу торговля стала обращаться из общественной в частную, от нее богатели не только сами города, но и частные лица и вольные купцы - «Mercatori Libri», особенно со времени крестовых походов, открыв­ших деятельную торговлю с Дальним Востоком; и стал развивать­ся класс банкиров, к которым обращались в случае нужды за зай­мами не только разорившиеся дворяне-рыцари, а также впоследст­вии и сами города.

Таким образом, в каждом из некогда вольных городов созда­валась купеческая аристократия, державшая города в своих руках и поддерживавшая то папу, то императора, стремившихся обла­дать тем или другим городом, то короля или великого князя, который овладевал городами, опираясь то на богатых купцов, то на городскую бедноту. Так подготовлялись современные центра­лизованные государства; закончили же они свою централизационную работу, когда Европе пришлось защищаться от вторжения мавров в Испанию в IX, Х и XI веках, монголов в Россию в XIII ве­ке и турок в XV веке. Против таких массовых вторжений го­рода и отдельные мелкие княжества, часто враждовавшие между собой, оказались бессильными, и дело покорения мелких единиц более крупными, а также сосредоточение власти в госу­дарствах завершились созданием крупных политических госу­дарств.

Понятно, что такие существенные перемены в общественной жизни, а также религиозные восстания и войны (накладывали) свой отпечаток на весь склад нравственных понятий в каждой стране в разные времена; и когда-нибудь, вероятно, будет сделана обширная работа, в которой эволюция нравственности будет изучена в связи с изменениями строя общественной жизни. Но здесь мы уже входим в область, где наука о нравственных понятиях и учениях, т.е. Этика, часто сходится с другой наукой. Социо­логией, т.е. с наукой о жизни и развитии общества. А потому, чтобы не перебрасываться из одной области в другую, лучше за­ранее указать, чем следует ограничить область Этики.

Во всех людях, как бы низко ни стояли они в своем развитии, а также и в некоторых общественных животных есть, следова­тельно, черты, которые мы называем нравственными. На всех ступенях развития человека мы находим общительность и чувство стадности, а у отдельных людей есть при этом еще готовность помочь другим, иногда даже рискуя своей жизнью. А так как такие черты способствуют поддержанию и развитию" общественной жиз­ни, которая в свою очередь обеспечивает жизнь и благосостояние всех, то такие качества с самых давних времен признавались в человеческих обществах не только желательными, но даже обя­зательными. Старики, мудрецы и шаманы первобытных племен, а впоследствии жрецы и духовенство выставляли эти качества человеческой природы как веления свыше, исходящие от таинст­венных сил природы, т.е. богов, либо от единого творца природы. Но уже с очень древних времен, а особенно со времени расцвета наук, начавшегося в Древней Греции более 2500 лет тому назад, мыслители стали задавать себе вопросы о естественном происхож­дении нравственных чувств и понятий, которые удерживают лю­дей от злых поступков против своих сородичей и вообще от по­ступков, ведущих к ослаблению общественности. Другими сло­вами, они старались найти естественное объяснение того, что принято называть нравственным в человеке и что считается, несомненно, желательным во всяком обществе.

Такие попытки, по-видимому, делались уже в глубокой древ­ности, так как следы их видны в Китае и в Индии, но в научной форме дошли до настолько из Древней Греции. Здесь целый ряд мыслителей в течение четырех столетий - Сократ, Платон, Арис­тотель, Эпикур и впоследствии стоики - вдумчиво, философски отнеслись к следующим основным вопросам:

«Откуда берутся в человеке нравственные правила, противо­речащие его страстям и нередко сдерживающие их?»

«Откуда берется чувство обязательности нравственного, ко­торое проявляется даже у людей, отрицающих нравственные правила жизни?»

«Плод ли это одного воспитания; от которого мы не смеем отрешиться, как это утверждают теперь некоторые писатели, а по временам утверждали и раньше некоторые отрицатели нрав­ственности?»

«Или же нравственное сознание в человеке есть плод самой его природы. В таком случае не есть ли оно начало, укоренив­шееся вследствие самой общительной его жизни в течение многих тысячелетий?»

«Наконец, если так, то следует ли развивать и укоренять это сознание или же лучше было бы искоренять его и поощрять раз­витие противоположных чувств себялюбия (эгоизма), возводящих отрицание всякой нравственности в желаемое - в идеал разви­того человека?»

Вот вопросы, над разрешением которых мыслители человече­ства занимаются уже более двух тысяч лет, периодически давая ответы, склоняющиеся то к тому, то к другому решению. Из этих исследований сложилась целая наука - Этика, близко соприка­сающаяся, с одной стороны, с Социологией, а с другой, с Психо­логией, т.е. с наукой о чувственных и мыслительных способностях человека.

В сущности, в Этике все упомянутые сейчас вопросы сводятся к двум главным задачам: 1) установить происхождение нравст­венных понятий и чувств; 2) определить главные основы нравст­венности и выработать, таким образом, правильный, т.е. отвеча­ющий своей цели, нравственный идеал.

Над этим работали и работают мыслители всех народов, а потому, прежде чем излагать свои выводы по этим вопросам, я постараюсь дать обзор заключений, к которым приходили мысли­тели различных школ.

К этому мы и перейдем теперь, причем я буду обращать особое внимание на развитие понятия о справедливости, которое, если не ошибаюсь, лежит в основе всего нравственного и представляет исходное понятие в практических выводах всякой нравственной философии, хотя это далеко еще не признано большинством мыс­лителей, писавших об Этике.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16

Поиск по сайту:



База данных защищена авторским правом ©dogend.ru 2014
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Уроки, справочники, рефераты