Домой

Науч рук. Т. А. Никонова Смыслообразующая роль мотива впадины в повести А




Скачать 126.57 Kb.
НазваниеНауч рук. Т. А. Никонова Смыслообразующая роль мотива впадины в повести А
Дата23.12.2012
Размер126.57 Kb.
ТипДокументы
Содержание
Дно в интересующем нас значении используется 5 раз («дно
Подобные работы:

Н.А.Бабкина. (науч. рук. Т.А. Никонова)


Смыслообразующая роль мотива впадины в повести А. Платонова «Джан»


Мои идеалы однообразны и постоянны.

А. П. Платонов. Из письма к жене Платонов 1975, 166.


Платонов на редкость однообразный писатель.

Л. В. Карасев. «Знаки покинутого детства. «Постоянное» у А. Платонова» Карасев 2002, 9.


Творчество любого писателя XX века и исследователями, и самими художниками слова воспринимается не как простая сумма произведений, а как метатекст, художественно-смысловое единство. Так, именно ощущение глубинного родства всех стихотворений («все стихи вместе – «трилогия вочеловечения») и позволило А. Блоку объединить их в трехтомный сборник и настаивать на их целостном рассмотрении.

В тридцатые годы А. Платонов записывает: «Мое молодое, серьезное (смешное по форме) – останется главным по содержанию навсегда, надолго» Платонов 2002; 100. Эта запись, помимо прочего, предопределяет отношение исследователя к сборнику «Голубая глубина». Он больше, чем рабочее дополнение к зрелой прозе А. Платонова, недаром писатель предполагал включить ранний стихотворный сборник в готовившееся в те годы собрание сочинений. Уже в «Голубой Глубине» задан весь А. Платонов, поскольку семантический потенциал сборника и есть то «главное по содержанию», которым так дорожил писатель. Творчество А. Платонова, как и любого писателя XX века, представляет собой не однократное высказывание, а накопление и преобразование исходных смыслов и поэтому «однообразно и постоянно».

Такое накопление и преобразование первоначальных смыслов в творчестве А. Платонова осуществляется на уровне слова. «Максимальная сближенность слова и смысла, собственно платоновского, таящегося не столько в прямом лексическом значении, сколько в контексте, определяет высокую степень его зависимости от художественного целого» Никонова 2004; 5.

Проблема сознания как ключевая была передана XX веку веком XIX. Классическое знание о «гордости мысли», «грехе мысли» (Л. Толстой) усугубилось ощущением распада самой материи мысли. Отсюда недоверие А. Платонова к книжному, «гладкому» слову. Писатель, как и его герой «…не хотел, чтобы мир остался ненареченным, он только ожидал услышать его собственное имя вместо нарочно выдуманных прозваний» Платонов 1999; 43. А. Платонов пытается преодолеть знаковость слова, придать ему ту бытийную полновесность, которой обладают предметы окружающего мира.

Ощущение почти стихотворной значительности слова, свойство, аналогичное «тесноте стихового ряда» (Ю. Тынянов), заставляет исследователей искать более точное определение этому явлению1.

Слово выходит за собственные пределы, смысл нераздельно слит со словом, но ему не тождествен. Этот смысл нельзя дешифровать простым усилием рассудка, он дан как глубина, перспектива. Смысл слова осуществляется не как наличность, но как динамическая тенденция: он не дан, а задан. Его нельзя до конца разъяснить, свести к однозначной логической формуле, а можно лишь пояснить, соотнеся с дальнейшими символическими сцеплениями, которые подведут к большей ясности, но тем не менее не достигнут чистых понятий. С этим постоянно приходится сталкивать не только читателю, но и исследователю. Поэтому ни одна из известных интерпретаций произведений А. Платонова не может быть признана исчерпывающей. «…Его А. Платонова. – Н. Б. произведение-высказывание не ориентировано на единственный смысл или одну цель» Никонова 2004; 7. Неисчерпаемость смысла платоновского слова связана с жизненной органичностью выражающихся через него начал.

Особенности бытования слова в произведениях А. Платонова позволяют говорить об их жанровом своеобразии. Работа со словом является лирической по самому своему существу, так как предполагает философское осмысление (именно в слове для человека заложена возможность понимания и созидания мира) и индивидуальный, авторский взгляд.

В произведениях А. Платонова раз найденный смысл не утрачивается, а преобразуется. Слово воспринимается во всем богатстве его контекстных значений. Л. Шубин заметил, что роман «Чевенгур» «рос, как дерево - слоями» Шубин 1987; 208. Так же, «как дерево - слоями» рос и его автор. Ничто из ранее найденного не утрачивалось. Именно в этом смысле и следует понимать слово «однообразие». А. Платонов настойчиво воспроизводит определенные исходные образы и ситуации, которые позволяют рассматривать его произведения как одно целое, выражающее единое мировоззрение и художественное видение. Слово-смысл становится средством упорядочивания хаоса окружающего мира.

Задача нашей работы – проследить накопление и преобразование исходных смыслов на примере образа впадины, аккумулирующего в себе важные смыслы, «однообразные и постоянные» идеалы А. Платонова, и потому одного из основных в творчестве писателя. Акцентированное использование данного образа в тексте повести «Джан» позволяет говорить о нем как о мотиве2.

Образ впадины необыкновенно устойчив во многих произведениях писателя. В качестве вариантов впадины могут выступать овраг, низина, озеро, небо (в романе «Чевенгур»), древняя балка (в рассказе «Родина электричества), котлован (в одноименной повести). Слово «впадина» для наименования организующего центра произведения впервые было найдено А. Платоновым в повести "Джан" и, на наш взгляд, именно оно наиболее отчетливо отражает семантику ряда сходных явлений. Образ впадины является смысло- и сюжетообразующим. Движение героев представляет собой циклы подъемов, спусков и перемещений по поверхности (по горизонтали), приближений к впадине и удалений от нее. Впадина, совмещающая в себе семантику рождения и смерти, является той скрывающей сокровенные тайны глубиной, к которой стремятся герои А. Платонова. При этом направление движения свидетельствует об оценке автором героев.

Персонажи, не достигающие глубины (например, Михаил Кирпичников, бесцельно перемещающийся по поверхности земли, или Бертран Перри, уподобляющий пространство русских равнин карте-схеме будущего канала), гибнут. Герои же, ищущие истину, находят прежде всего место, ее аккумулирующее, - впадину (так, поиск смысла жизни приводит Вощева на котлован). Путь Назара Чагатаева – это путь постоянного движения вглубь – сначала за линию горизонта (ср. «Чагатаеву казалось, что это плачет человек за горизонтом, - может быть в той, никому не знакомой стране, где он когда-то родился…»3 278), затем вниз по реке в пустыню, затем во впадину Сары-Камыша. Движение вглубь никогда не может быть завершено: в пространственных пределах впадины всегда есть еще более углубленное место (так, недалеко от Чевенгура большевики находят глубокий овраг, в который они сбрасывают бак с «полоумной буржуйкой» Платонов 1999; 200; народ джан строит дома не в самом Сары-Камыше, а на его краю).

Говоря о впадине как об «углубленном месте», мы не делали акцента на направлении движения (вверх/ вниз). И небо («верхняя бездна» в мифопоэтической традиции, близость к которой А. Платонова многократно отмечалась), и озеро, овраг, котлован и т. д. («нижняя бездна») могут быть представлены как впадина. С отражением в произведениях А. Платонова древней символики неба связан отмеченный Л. В. Карасевым мотив «падения вверх»: небо и земля как бы меняются местами Карасев 2002; 27. (Ср. «Можно думать о бесконечности – это легко, а тут я вижу, я достаю ее звезду и слышу ее молчание. Мне кажется, что я лечу, и только светится недостижимое дно колодца и стены пропасти не движутся от полета» Платонов 1988; 547). Заметим, что и заглавие сборника «Голубая глубина» ассоциативно и контекстуально связана с семантикой впадины: формула «голубое небо» преобразуется А. Платоновым. Значение второй составляющей заглавия – «глубина» - предполагает направление вниз. Эти слова, взаимодействуя в контексте, создают поле смыслового напряжения, смысловую перспективу (о возможных интерпретациях заглавия сборника см.: Ивлев 2003). Движение вниз в художественном мире А. Платонова предпочтительнее. Именно оно способно открыть человеку тайну бытия. Одно из возможных толкований двойной картины над кроватью Веры – отражение в ней судьбы человека, выбравшего неверный путь.

Смыслообразующая роль мотива впадины осуществляется на двух полюсах: одной стороны, это уровень текста, с другой – уровень идей, культурных ассоциаций т. д. – всего того, относится к концептуальным, внепредметным слоям художественного произведения. И лингвистический, и литературоведческий подходы к творческому наследию А. Платонова одинаково правомерны, так как каждый по-своему отражают своеобразие его авторской манеры (уже рассматривавшуюся нами роль слова и многочисленные культурные контексты, концептуальные слои, не раз становившиеся предметом анализа. Подводя итог исследованиям в этой области, Н. В. Корниенко замечает, что в 1927 году «возник, а потом пошел нарастать тот колоссальный взрыв, выброс творческой энергии, которую, кажется, сама русская реальность исторгла из себя, предназначив для этого Платонова, обрекая его на миссию летописца жизни в XX веке» Платонов 1999; 592).

Ряд «впадина» в повести "Джан" (с так называемым «вторым финалом») включает следующие лексемы: Сары-Камыш, впадина, дно, котловина, яма, провал. Мы сталкиваемся здесь со случаем, когда в роли синонимов употребляются слова, не являющиеся таковыми в языке (так, в «Словаре синонимов русского языка» З. Е. Александровой синонимические отношения между ними не зафиксированы Александрова 1975). В контексте повести А. Платонова данные слова, употребленные в сопоставимых конструкциях, становятся синонимами благодаря обнажению общей семы «углубленное место».

Из отмеченных выше существительных слова «впадина» и «Сары-Камыш» употребляются наиболее часто.

Топоним Сары-Камыш сам по себе не содержит дополнительных оттенков значения. Приращение значения достигается в тексте за счет употребления в синонимичных конструкциях слов со значением пространственного углубления (впадина, дно, яма, котловина, провал). Осложненное дополнительными значениями, слово «Сары-Камыш» в повести А. Платонова становится символом и по своей роли оказывается сопоставимым со словами Чевенгур и котлован в одноименных произведениях. Изменение семантики слова «Сары-Камыш» в контексте повести "Джан" подтверждается употреблением топонима как в сочетании со словами парадигмы (например, «яма Сары-Камыша» «адово дно Сары-Камыша» и т. д.), так и самостоятельно с тем же смысловым наполнением («Чагатаев сошел вниз, поближе к Сары-Камышу 4, и окликнул темное пространство» 391).

^ Дно в интересующем нас значении используется 5 раз («дно пустыни» 296, «адова дна древнего мира» 386, «на ветхом дне Сары-Камыша» 305 и т. д.). Слово «котловина» используется 1 раз: «Чагатаев сел на краю песков, там, где они кончаются, где земля идет на снижение в котловину, к дальнему Усть-Урту» 301. Слово «яма» в интересующем нас значении используется 1 раз: «В отверстии входа видна была вечерняя тень, бегущая в яму Сары-Камыша, где в древности находился всемирный ад» 304. Слово «провал» употребляется также 1 раз: «Тогда они черные всадники Турана. – Н. Б. скрывались в конце пустыни, в провале Сары-Камыша, и там долго томились, пока нужда и воспоминание о прозрачных садах Ирана не поднимали их на ноги…».

Слова «впадина», «дно», «яма», «котловина», «провал» характеризуются употреблением в синонимических конструкциях, в контексте слов со значением направления (движения) вниз и слова «темный» (черный, тень, темнота и т. д.). Ср. «Чагатаев сел на краю песков, там, где они кончаются, где земля идет на снижение в котловину, к дальнему Усть-Урту. Там было темно, низко, Чагатаев нигде не разглядел ни дыма, ни кибитки…» 301 – «Вечером третьего дня народ перешел последние светлые пескиграницу пустыни – и начал спускаться в тень впадины» 369.

Слова со значением направления (движения) вниз принадлежат к разным частям речи: вниз, низкий, низко, пасть, опускать, снижение, спускаться, сойти. Словосочетания «низкое место» 286 и «низкая земля» 286 равны по значению словам парадигмы «впадина». Слова направленного движения вниз могут относиться как к земле (пасть, опускать, снижение), так и к человеку (спускаться, сойти).

Слово впадина и ее синонимы часто употребляются в контексте слов тень, тьма, темнота, темный, черный, ад, адовый, погребение, прах, смерть. Здесь можно говорить как о синтагматических связях, так и о внутритекстовых ассоциативных связях.

Лишь дважды темнота впадины объясняется рационально. Во-первых, тем, что на нее падает тень гор: «…плоские горы, изглоданные сухим ветром, загораживают то низкое место от небесного света, покрывая родину Чагатаева тьмою и тишиной» 286. Во-вторых, в легенде об Ормузде и Аримане темнота впадины связывается с наступлением вечера и ночи: «В отверстии входа была видна вечерняя тень, бегущая в яму Сары-Камыша…» 304.

Ассоциативно темнота впадины связана с местом погребения (ср. «…там пустыня опускает свою землю в глубокую впадину, будто готовя себе погребение…» 286). Кроме того, ад в мифологиях также соотносится с вечной тенью (ср. в гомеровской Киммерии, находящейся на границе с царством Аида, «ночь безотрадная… искони окружает живущих» Гомер 1986; 109).

В других случаях темноте Сары-Камыша не дается физических пояснений, поэтому она выступает как внутренне присущее Сары-Камышской впадине свойство. Ср. «Назар стоял на краю темной земли, павшей вниз; далее начиналась песчаная пустыня, более счастливая и светлая…» 286; «…Овцы рано или поздно выйдут на Сары-Камыш во впадину вечной тени…» 340, «…Уже на второй день народ увидел серое плоскогорье Усть-Урта и темноту у его подножия – впадину пустых земель с редкими горькими водами» 369 и т. п.. Таким образом, однажды заявленный признак присваивается, становится определяющим. Впадина обладает определяющими свойствами движения вниз и темноты.

В слове «впадина» совмещены пространственные (существительное, предмет, очерченный в восприятии пространственными границами) и временные (опредмеченное действие) признаки. «Впадина» имеет значение неопределенной глубины (ср. впадиной можно назвать и овраг, и дно древнего моря), именно эта особенность, на наш взгляд, сделала его наиболее частотным в повести. Остальные слова данного синонимического ряда, рассмотренные нами выше, имеют более четкое значение, обозначая различную степень углубления (ср. яма – провал). Кроме того, впадина, не ограниченная основанием (дном), предполагает постоянное движение вглубь (воплощенное время).

Слова «прóпасть», «провал», также образованные от глаголов совершенного вида, воплощают в себе «остановленное время». Герои, начиная двигаться в пространственных пределах впадины, воскрешают остановленное время. Характерно, что такое движение в большинстве случаев описывается при помощи глаголов несовершенного вида (опускать, снижение, спускаться и др.), воплощая в себе, таким образом, движение без конца.

Границу между пустыней и Сары-Камышем с определенной долей условности можно назвать границей между застывшим пространством, и пространством, в пределах которого возможно бесконечное движение (пространством, переходящим во время).

Акцентированное употребление образа впадины, позволяющее нам говорить о нем как о мотиве, возможно прежде всего благодаря культурным ассоциациями, с ним связанным. Так, впадина может быть рассмотрена как одно из воплощений архетипа матери. Согласно К. Г. Юнгу, символы матери проявляются в образах, обозначающих стремление к спасению (например, в образе рая), но оборотная сторона материнского архетипа подразумевает все тайное, скрытое, темное (например, образ бездны или царства мертвых) Юнг 1997; 181. Эта двойственность обозначена словами «любящая и ужасная мать» Юнг 1997; 182. В образе платоновской впадины смыслы рождения и смерти слиты воедино: это и «адово дно древнего мира», и место воз-рождения умирающего народа. Воплощением неразрывного единства жизни и смерти является обряд инициации, с которым исследователи сопоставляют удаление Назара мальчиком из пустыни: необходимость «рождения» мужчины (в повести Чагатаев выполняет функции отца; как бы готовясь к этой роли, он женится на Вере, становясь отцом ее дочери Ксени и нерожденного ребенка) связана с неизбежностью символической «смерти» мальчика, и каждое новое «рождение» несет в себе след предшествовавшей ему «смерти».

Рассмотрение образа впадины в повести «Джан» как центрального, смыслообразующего подводит нас к проблеме общности произведений А. Платонова, написанных в разные периоды творчества. «Джан» - это своеобразный итог философско-художественных поисков А. Платонова 30-х годов, открывающихся романом «Чевенгур». В основе композиционного и идейного сходства романа и повести - «однообразные и постоянные идеалы» писателя, «онтологический» слой его произведений, раздумья о вечных проблемах бытия, «однообразных и постоянных» по самому своему существу.

  1. Александрова З. Е. Словарь синонимов русского языка / З.Е.Александрова. - 4-е изд. - М., 1975.

  2. Бердникова О. А. «Наш путь – степной…». Концептуальность образа степи в романе А. Платонова «Чевенгур» / О.А.Бердникова // Роман А. Платонова «Чевенгур»: авторская позиция и контексты восприятия. – Воронеж, 2004. – С. 94 – 103.

  3. Гомер. Одиссея / Гомер. – М., 1986.

  4. Ивлев В. «Голубая глубина»: к семантике заглавия / В.Ивлев // Страна философов Андрея Платонова: проблемы творчества. Вып. 5. – М., 2003. – С. 492 – 498.

  5. Карасев Л. В. Знаки покинутого детства: постоянное у Андрея Платонова / Л.В.Карасев // Движение по склону. О сочинениях А. Платонова. – М., 2002. – С. 9 – 37.

  6. Корниенко Н. В. Послесловие в кн.: Платонов А. П. Избранное: Чевенгур, Счастливая Москва: Романы; Котлован: Повесть; Рассказы / Н.В.Корниенко. – М., 1999. – С. 589 – 607.

  7. Лотман Ю. М. Анализ поэтического текста. Структура стиха / Ю.М.Лотман. – Л., 1972.

  8. Никонова Т. А. Слово и смысл в романе А. Платонова «Чевенгур» / Т.А.Никонова // Роман А. Платонова «Чевенгур»: авторская позиция и контексты восприятия. – Воронеж, 2004. – С. 5 – 22.

  9. Платонов А. П. Государственный житель. Проза. Ранние сочинения. Письма / А.П.Платонов. - М., 1988.

  10. Платонов А. П. Живя главной жизнью (А. Платонов в письмах к жене, документах и очерках) / А.П.Платонов // Волга. - 1975. - №9. – С. 166.

  11. Платонов А. П. Записные книжки. Материалы к биографии. – М., 2002.

  12. Платонов А. П. Избранное: Чевенгур, Счастливая Москва: Романы; Котлован: Повесть; Рассказы / А.П.Платонов. – М., 1999.

  13. Силантьев И. В. Теория мотива в отечественном литературоведении и фольклористике: очерк историографии / И.В.Силантьев. – Новосибирск, 1999.

  14. Шубин Л. В. Поиски смысла отдельного и общего существования: Об Андрее Платонове. Работы разных лет / Л.В.Шубин. – М., 1987.

  15. Юнг К. Г. Алхимия снов / К.Г.Юнг. - СПб., 1997.

1 Так, О. А. Бердникова анализирует концептуальность образа степи в романе А. Платонова «Чевенгур». Само понятие «концепт», взятое из философских словарей и объявленное «сгустком культуры в сознании человека, тем, в виде чего культура входит в ментальный мир человека», акцентирует внимание исследователя на глубинных слоях произведения, позволяет рассматривать слово не как образ, совмещающий предметный и идеальный планы, а как воплощение отношений, семантических связей, реализованных в произведении (см. об этом: Бердникова 2004).

2 Термин «мотив» является одни из самых неоднозначных в литературоведении: мотивом называют преобладающее настроение (мотив тоски), повторяющиеся ситуации (мотив перехода границы) и т. д. В данном случае мы будем считать мотивом устойчивый образ. Мотив представлен инвариантом (некой обобщенной схемой) и вариантом (ее воплощением в конкретном произведении). Соотношение инварианта и варианта обуславливают различие между прозаическим (нарративным) и поэтическим мотивами. В первом случае инвариант находится за пределами конкретного произведения, во втором и инвариант, и вариант представлены в произведении и чаще всего являются индивидуально-авторскими, хотя и связанными с культурной традицией (см. об этом: Силантьев 1999). Структура прозаического мотива может быть представлена как синтагма, поэтического – как парадигма (см. об этом: Лотман 1972).

3 Повесть «Джан» здесь и далее цитируется по изданию: Платонов А. Потомки Солнца. Рассказы и повести. М, 1987. – 432с. Номера страниц указываются в квадратных скобках.

4 Курсив в цитатах здесь и далее наш. – Н. Б.

Скачать 126.57 Kb.
Поиск по сайту:



База данных защищена авторским правом ©dogend.ru 2019
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Уроки, справочники, рефераты